Читаем без скачивания Мне есть что вам сказать - Борис Джонсон

В конце нашего занятия она показала движение «котел». Имитируешь помешивание в котле и одновременно, но на полскорости ниже, перемещаешь свое тело. Элемент очень сложный. Затем она показала движение «Нефертити и Эхнатон» – имитируя египетские фризы, ты двигаешь руками при боковом развороте туловища. Вспомнили классику, неувядаемый элемент «укладчик товара». Изображаешь, что подхватываешь упаковку из шести бутылок пива с пола и поднимаешь ее до уровня талии.

После такой подготовки никто из нас уже не выглядел неумелым танцором. Вот так на нас низошло откровение с небес. А Терпсихора, или Мельпомена, или иная другая муза в убедительном обличии шведской вундер-женщины вернулась на Олимп, Парнас, в тот же Дэтчет или по крайней мере в лимузин, который ждал ее на улице.

Вскоре она оживленно болтала по мобильнику и помахала нам ручкой, когда мы поковыляли мимо на натруженных ногах к нашим плугам на Кэнери-Уорф. Вообще-то она нам сказала, что едет на прием к остеопату. Но это, конечно, случайное совпадение, пояснила она.

Роберт Харрис

Когда мы пересекли мостик и увидели особняк, он усмехнулся. «Слухи о его роскоши значительно преувеличены», – сказал он. Конечно, нет.

Видимость удивительная. Вплоть до Кеннета простирается безупречный газон, на котором Блэр расслабляет свои усталые конечности, а Мэнди летними днями занимается спортом. Здесь на гравии припал к земле агрессивный «ягуар» модели XJS: трофей блистательного пера Роберта Харриса. Внутри машины сидит Джил, его жена и один из его троих детей.

Он – ответ лейбористов Джеффри Арчеру – и какой сокрушительный ответ.

Я говорю как человек, который с упоением прочитал его последний бестселлер «Архангел». Мы, простые журналисты, мы те, кем он был когда-то, мы скрипим зубами, когда наблюдаем не просто его успех, а изящество и ясность его фантазии. И почему не я выдумал небылицу об этом блестящем, но вечно пьяном британском историке (Нормане Стоуне), открывшем нечто зловещее на букву «С» на севере России?

В своем исследовании Харрис поясняет, что Сталин явился ему во сне. «От него исходил дух насилия, хотя он вел себя вполне дружелюбно». История умалчивает о том, что сказал ему Сталин. Но мы догадываемся. «Хорошее вы написали произведение “Фатерланд”, о том, что было бы, если бы Гитлер выиграл, товарищ. $1,8 млн за права издания только в США! Неплохо. “Фатерланд” и “Энигма” разошлись тиражом 6 млн. А теперь Мел Гибсон купил права на “Фатерланд”. Товарищ, пора брать власть в свои руки! Социализм нуждается в вас… ха… ха».

И с жутким хохотом грузин исчезает в кентерберийской ночи. Потрясенный таким богоявлением, 41-летний Харрис снова меняет курс.

Он – сын ноттингемского печатника и родился в «лейбористской партии». Он окончил местную школу в Мелтон-Моубрей и поступил в Кембридж, где издавал университетский журнал и был президентом студенческого союза. Он достиг высот в журналистском ремесле. Он написал несколько романов. Теперь он пытается стать медийным магнатом новых лейбористов, отвоевав New Statesman у Джеффри Робинсона.

На той неделе он написал колонку в The Sunday Times, которую можно было бы озаглавить «Мой друг, мученик Мэнделсон». «Фу», – сказал он, прижав к носу платок, пропитанный нюхательной солью. Его привело в ужас то, как обращались с уважаемым Питером. Он впервые устыдился своей профессии. Они оказались просто бандой «скинхедов».

«Эй, – сказали остальные, – с чего это вдруг вы обзываете нас скинхедами, мистер Чванливость? Полагаете, вы лучше нас только потому, что Тони Блэр – ваш лучший друг?»

«Я не обвиняю СМИ в том, что они раздули эту историю, – говорит Харрис. – Колонка была написана в Рождество, – объясняет он грустно. – Но мысль, что я не должен даже замолвить словечко за беднягу (Мэнди), мне и в голову не приходила. Я считал, что мое имя было связано с ним в хорошие времена, и теперь было бы некрасиво открещиваться от него».

Действительно. Именно Харрис первый склонил Мэнди к ошибке. Он привел его в Горнее место, Ноттинг-Хилл, и показал ему увеселительные заведения западного Лондона. В какой-то момент Харрис собирался купить ему дом.

Плохо ли, хорошо ли, но с борзописцем Харрисом что-то произошло. Он стал деятелем новых лейбористов. «Политика, – говорит он, – сейчас как во Франции в конце XIX века. Всех интересует только, кто с кем спит. По сцене с важным видом расхаживают светские хозяйки. Это как в “Ярмарке тщеславия” – есть такая необычная группа людей».

Он усматривает в критике Мэнди запашок пуританизма. «Ах ты, боже мой! – говорит он с притворным ужасом. – Кресло за £1400. Они (критики) – новые большевики».

Но, конечно, есть определенная логика, когда начинаешь злиться на людей, которые повышают нам налоги, а сами защищены от реалий жизни миллионами Робинсона?

– Ну, – говорит он, – может, лейбористы и изменили налоги, но не существенно. Не так значительно, как это сделали бы Джон Смит и Хили.

Так какую этику он имеет в виду для журнала New Statesmen, библии босоногих британских зубоскалов? The Staggers (неформальное название New Statesmen), который бубнит о «третьем пути», теряет £500 000 в год, тогда как The Spectator удвоил тираж и делает прибыль. Он хочет, чтобы The Statesmen читали с удовольствием, отвечает он, «но те самые характеристики, которые делают людей приверженцами левых взглядов, ведут к тому, что они не хотят выглядеть людьми, получающими удовольствие».

«Денежный мешок», как любовно называют Харриса, пишет биографию Джона Ле Каре, на которого чем-то похож, и заключил контракт еще на три триллера. Он клянется, что все это сочинительство и политика занимают только 20 % его жизни. «Я не хочу открывать газету и читать о себе, о том, как живу я и мои друзья». Но его 20 % – хотят.

Дженни Эгаттер

«Уф, – сказали мы, – и в чем нас винить?» Было жарко. По случаю окончания полугодия смотрели видео «Американский вервольф в Лондоне». На экране появилась Дженни Эгаттер, и, уверяю вас, у своих 12-летних зрителей она имела большой успех.

Мы топали ногами. Мы аплодировали. Мы пили за ее здоровье апельсиновый сок и закусывали печеньем Nice. Вот почему десятилетия спустя, когда поздно ночью я смотрю в полудреме какое-то звероподобное дискуссионное шоу и на экране появляется она со своим вздернутым носиком, я внезапно испытываю подъем, на меня накатывают воспоминания тех затаенных чувств. Даже сталинистские черты Гленды Джексон[323] меркнут на фоне ее очарования.

Дженни Эгаттер говорит пылко, убедительно и – черт возьми – если верить субтитрам на экране, она представляет «Транспорт-2000», антиавтомобильный мозговой центр. «Было бы великолепно, – задумываюсь я, – убедить кое-кого появиться на последней полосе».

Это просто то, что нужно, разве нет? Так что представьте, что я чувствовал, когда на следующий день она действительно позвонила. «Это Дженни Эгаттер», – прозвучал ее мелодичный голос. В ее произношении фамилия прозвучала скорее как «Агата», чем как «гаттер» (gutter – водосточный желоб). И всего два часа спустя я пересек на такси юго-восток Лондона и оказался в уютной гостиной только что отремонтированного Камберуэлльского замка. На ней кружевная белая блузка, черная безрукавка и цветастая юбка. Ну разве можно забыть, как она сняла свои красные трусики в фильме «Дети железной дороги» и махала ими перед поездом? Она признает, что это событие оставило неизгладимый след в памяти экспертов «Транспорт-2000» и побудило их попросить ее стать их руководителем и поддержать их дело на телевидении.

«По правде говоря, я всегда любила поезда», – говорит она и с любовью рассказывает, как ездила от Ватерлоо до Кэмберли, где училась в школе. Действительно, было бы ошибкой полагать, что Дженни Эгаттер просто одолжила свое имя в силу того, что была «ребенком железной дороги».

Она просто кипит от эмоций, если в Камберуэлле мимо нее мчится на скорости машина. «Я стою и машу кулаком или выхожу на дорогу, чтобы они сбросили скорость». Пока мы сидим в сумерках, с ее губ срываются в изобилии идеи относительно выделенных полос для специальных видов транспорта или относительно объединений автовладельцев. Она клеймит «отвратительную» практику, когда родители возят детей в школу и из школы на машине, и удивляется, почему супермаркеты не могут наладить движение автобусов по примеру IKEA в Нью-Йорке.

Она собирается ехать в Корнуолл и обращает внимание, что билет туда и обратно первым классом стоит больше, чем трансатлантический перелет. Она задавала вопрос Гленде Джексон, почему правительство субсидирует не снижение тарифов, а повышение прибыли ж/д компании Railtrack. «Отвечала она очень сложно», – говорит Дженни.

«Почему люди стоят и ждут такси по 15 минут, когда могут за это время дойти пешком?» Почему, хочет она знать, персонал на общественном транспорте не может понять, где он находится, вместо того чтобы держать схему остановок в голове? И по мере того, как ее пыл нарастает, до меня вдруг доходит одна мысль: в искусстве Дженни Эгаттер есть две большие темы. Это экологически чистый транспорт и нагота. Помните ее сенсационную роль в фильме «Орел приземлился», где она скачет на лошади на пляж, а потом сбрасывает с себя одежду? А затем была пьеса Equus[324], в которой ключевую роль играют лошади и в которой Дженни опять снимает с себя одежду.