Читаем без скачивания Какое надувательство! - Джонатан Коу

Я поднял голову. Медсестра, все утро ухаживавшая за Фионой.

— Как она? — спросила сестра.

— Сейчас ее подключают к искусственному легкому, — ответил я. — Наверное, это значит, что все довольно серьезно.

Ее реплика была уклончива:

— За ней будут очень хорошо ухаживать.

Я угрюмо кивнул, и медсестра уселась напротив меня.

— А как вы себя чувствуете?

Об этом я как-то не думал. Через секунду или две, к собственному изумлению, я ответил:

— Точно не знаю. Если уж на то пошло — злюсь.

— Не на доктора Бишопа, я надеюсь?

— Нет, ни на кого конкретно. Наверное, на судьбу, но вот только в судьбу я не верю. На цепь обстоятельств, наверное, которая привела… — И тут меня поразило, что ее вопроса я на самом деле не понял. — А почему я должен злиться на доктора Бишопа?

— Ну, видимо, было бы лучше, если б ей вчера ночью все-таки дали антибиотики, — с сомнением в голосе произнесла она. — Может, ей хоть стало бы легче. Разницы, по большому счету, конечно, никакой…

— Постойте. Я думал, именно это ей и сделали. Мне же сказали, что ей дадут антибиотики.

Тут я понял, что до нее стало доходить: говорить про антибиотики вовсе не следовало. Она предполагала, что я уже знаю.

— Послушайте, — сказала она. — Мне нужно в палату…

Я вышел за нею в коридор, но на мои вопросы она больше не отвечала, поэтому я перестал их задавать, а потом заметил в окно доктора Гиллам — в перчатках и зимнем пальто она шла к стоянке. Я поспешил к главному выходу и перехватил ее, когда она нашаривала в кармане ключи от машины.

— Можно с вами поговорить? — спросил я.

— Конечно.

— Я не хочу вас задерживать, если у вас рабочий день уже кончился…

— Ничего. Вы что-то хотели узнать?

— Да, хотел. — Я помедлил. Похоже, тактично подойти к этому не получится. — Это правда, что доктор Бишоп ночью забыл дать Фионе антибиотики?

Она спросила:

— Где вы об этом услышали?

Я спросил:

— Вы поэтому злились сегодня утром?

Она сказала:

— Наверное, лучше будет, если мы зайдем куда-нибудь и чего-нибудь выпьем.

В тот день были банковские каникулы, все пабы закрыты. Мы находились на каких-то мрачных задворках Юго-Западного Лондона. В конце концов удалось найти только унылое и бесцветное маленькое кафе, еще более жалкое оттого, что всем декором своим оно было призвано обманывать доверчивых посетителей, считавших, что заведение входит в известную сеть предприятий быстрого питания. Кафе именовало себя «Жареные куры Нантакета».

— Похоже, кофе достался мне, — сказала доктор Гиллам, отхлебнув из картонного стаканчика. Мы поменялись.

— Нет, должно быть, это чай, — ответил я, с сомнением проверив содержимое.

Меняться обратно мы не стали — совершенно бессмысленно.

— Вчера вам крепко досталось, — начала она, немного подумав. — Сказать по правде, то, что вам пришлось пережить, неприемлемо. Но боюсь, что извиняться мне не за что, поскольку такое случается постоянно и могло произойти где угодно.

— Я не совсем… этого ожидал, — сказал я, не до конца понимая, к чему она клонит.

— Я работаю врачом последний месяц, — внезапно объявила она.

Я кивнул, сбитый с толку больше прежнего.

— У меня будет ребенок.

— Поздравляю.

— Это не значит, что я беременна. Это означает только, что почему бы мне не завести ребенка сейчас, пока я буду решать, что делать дальше. Дело в том, что я больше не могу выносить эту работу. Слишком угнетает.

— А зачем вообще вы стали врачом, — спросил я, — если вас угнетают болезни?

— Болезни — не единственное, с чем нам приходится бороться.

— А с чем еще?

Она задумалась.

— «Вмешательство», наверное, будет лучшим словом. — Но это определение она сердито отмела. — Простите, я не хотела превращать это в политическую лекцию. Мы должны говорить о Фионе.

— Или о докторе Бишопе, — напомнил я. И повторил свой вопрос: — Это правда?

— Дело в том, — она подалась ко мне, — что козлов отпущения искать бессмысленно. Он дежурил двадцать шесть часов. И кровать нашли, как только смогли. Я пришла в ужас, когда утром узнала об этом… такое, еще раз говорю, происходит постоянно.

Я попробовал переварить услышанное.

— Так… в смысле, какие последствия мы здесь обсуждаем?

— Трудно сказать. Мне кажется, пневмония могла бы и не пойти таким путем, каким пошла. Если бы Фиону сразу определили в палату и вчера ночью начали колоть антибиотики.

— Послушайте, если вы хотите сказать, что ее жизнь… — Мне не хотелось произносить это вслух — от этого все могло бы стать реальным. — …ее жизнь в опасности из-за чьей-то халатности…

— Я не о халатности говорю. Я говорю о людях, которым приходится работать в таких условиях, в каких работать уже невозможно.

— Но ведь кто-то должен сначала создать такие условия!

— Решение о закрытии палат приняли менеджеры.

— Да, но на каком основании?

Доктор Гиллам вздохнула.

— Это люди, которые не чувствуют никакой личной ответственности за больницу. Их пригласили со стороны, чтобы они вывели сальдо бухгалтерских книг. У них краткосрочные контракты. Если они сделают баланс к концу финансового года, получат премию. Все просто.

— И какой гений все это придумал?

— Кто знает? Какой-нибудь министр кабинета, государственный служащий, гуру-академик, заседающий в правительственном комитете.

В голове немедленно вспыхнуло имя: Генри. Я спросил:

— Так это, значит, единственное соображение — финансовое?

— Не всегда, — горько улыбнулась доктор Гиллам. — Несколько дней назад закрыли еще одну палату. И знаете почему?

— Я вам поверю, что бы вы ни сказали.

— Военные потери.

— Но мы же ни с кем не воюем… — сказал я, не очень веря своим ушам.

— Ну, кто-то, очевидно, считает, что скоро начнем, если Саддам не уберется в свою нору. Эта больница — одна из тех, что отвели для наших храбрецов на фронте.

Ничего другого мне не оставалось — только поверить ей, сколь бы непостижимым все это ни казалось. Но мне очень не понравилось, что нас заставляют принимать эту войну как должное: откуда оно вообще взялось, это беззаботное представление, что война неизбежна? Короче говоря, ко мне она не имеет никакого отношения — за тысячи миль от меня, на противоположном краю света, по другую сторону (а значит, еще дальше) телевизионного экрана. Как же я мог ни с того ни с сего согласиться, что война замыслила что-то против Фионы, вторглась в ее безупречную жизнь? Будто по телеэкрану поползли трещины и кошмарная реальность вдруг просочилась в наш мир, будто сам этот стеклянный барьер, как по волшебству, стал жидким, и, сам того не осознавая, я Орфеем-сновидцем пересек этот поток.

Всю свою жизнь я пытался найти способ оказаться по другую сторону экрана — с того самого сеанса в кинотеатре Вестон-супер-Мэра. Значит ли это, что мне наконец удалось?

Доктор Гиллам предупредила насчет искусственного легкого. Меня не должно тревожить то, что я увижу. Болтливая медсестра весьма профессиональной наружности привела меня в палату — как и раньше, я поразился контрасту с остальной больницей. Все здесь казалось тихим, современным и клиническим. Рядом с каждой кроватью стояли дорогие на вид аппараты. Мигали и пульсировали огоньки, и подсознательно я улавливал некий электрический гул — он странно успокаивал. Я прошел мимо рядов кроватей, не глядя по сторонам. Мне казалось, что смотреть на других больных — наглость.

Была ли женщина, которую я увидел в тот вечер, действительно Фионой? Она совершенно не походила на ту, что неделей раньше ездила со мной в Истбурн, и даже на ту, что сидела в постели и улыбалась, дожидаясь нашего торжественного новогоднего ужина. Сейчас эта женщина больше всего напоминала жертву на алтаре. Будто ее опутал клубок ядовитых змей.

Там были:

кислородная трубка, выходившая изо рта, — ее ребристые суставы расходились буквой Т;

трубка, входившая в вену на шее;

трубка, засунутая в артерию на запястье;

трубка, выходившая из мочевого пузыря;

температурный зонд на пальце;

капельница с физраствором;

капельница с антибиотиками;

масса проводов, трубок, насосов, скоб, кронштейнов, клейкой ленты, шнурков — и все это подсоединено к ящику, сплошь покрытому рукоятками и шкалами.

Фиона была под общим наркозом и не двигалась. Глаза оставались открытыми, но вряд ли она сознавала происходящее.

Я спросил, слышит ли она меня. В глазах что-то шевельнулось — если мне только не померещилось. И тогда я сказал:

— Не нужно ни о чем волноваться, Фиона. Доктор Гиллам мне все объяснила, и я теперь все понимаю. Похоже, я был прав. Я был прав, а ты — нет. Я больше не верю в случайности. Чему угодно есть объяснение, и всегда кто-то оказывается виноват. Видишь ли, я выяснил, как ты сюда попала. Ты здесь из-за Генри Уиншоу. Забавно, правда? Он хочет, чтобы ты была здесь, потому что ему противна мысль о том, что его деньги и деньги таких, как он, можно использовать, чтобы ты сюда никогда не попадала. Все на самом деле очевидно. И не очень трудно догадаться — как в детективных романах. Дело открыто и закрыто. Теперь нам нужно только схватить убийцу и отдать в руки правосудия. Остальную семейку — тоже под суд, пока не поздно. У них все руки в крови. У них это написано на лбу. Нескончаем список тех, кто погиб из-за Марка и его непотребной торговли. Дороти убила моего отца — тем, что кормила его всей этой дрянью; Томас повернул в ране нож, когда отцовские деньги испарились, а ведь они были так нужны. И Родди с Хилари свою лепту внесли. Если воображение — кровь людей, а мысль — кислород, то его работа — перерезать артерии, а ее — сделать так, чтобы от шеи и выше мы все были мертвы. И вот они сидят дома и жиреют, а мы — мы все здесь. Наши предприятия разваливаются, рабочие места исчезают, деревни задыхаются, больницы рушатся, дома у нас отбирают, наши тела отравляют, мозги — отключают, и весь чертов дух этой нации раздавлен и никак не может отдышаться. Я ненавижу Уиншоу, Фиона. Посмотри, что они сделали с нами. Посмотри, что они сделали с тобой.