– А как прошла встреча? – спросила Махелт.
На лице Гуго мелькнула суровая улыбка.
– Лэнгтон в соборе прочел перед всеми хартию вольностей. Она стала достоянием общественности. Я не ожидаю, что все немедленно изменится, но теперь, когда тайное стало явным, дебаты могут начаться всерьез.
– Какую хартию? – недоуменно спросила Эла.
– Хартию, которая должна ограничить невоздержанность короля и заставить его отвечать за свои поступки, – пояснила Махелт, быстро обрисовав положение кузине.
– Это более чем своевременно. – Эла рассудительно кивнула в знак согласия. – Уверена, даже мой Уильям согласился бы с этим, если бы был здесь.
– Возможно, к лучшему, что его здесь нет, – ответил Гуго, – потому что ему все равно пришлось бы держать сторону короля. Одно дело – составить хартию, другое – заставить Иоанна подписать ее и следовать ей. То же касается и моего тестя. Что бы он ни думал о достоинствах хартии, присяга Иоанну для него превыше всего. Неудивительно, что он охотно отправился в Уэльс. – Он обнял Махелт. – Мне пора. Нам надо спешить. Я поем в седле.
Гуго вихрем умчался. А губы Махелт все еще покалывало от поцелуя.
– Слава Богу, что Мари и ее дети во Фрамлингеме, – сказала она.
– Вы же не думаете, что Иоанн… – начала Эла, но не договорила.
– Даже все хартии мира не могут оградить от этого человека, – ответила Махелт, и внезапно ей захотелось пойти и прижать к груди сыновей.
Глава 32
Фрамлингем, весна 1214 года
Махелт поставила пальцы на лады лютни и извлекла из струн нежную меланхоличную мелодию. Бледный весенний свет струился на пузатое брюшко инструмента из тисового дерева и сверкал на красных шелковых лентах, которыми была перевязана ручка. Мелодию Махелт выучила маленькой девочкой, сидя на коленях отца. В песне говорилось о радостях весны и возрождении жизни.
Ида попросила Махелт играть и петь вместо того, чтобы шить, и Махелт охотно повиновалась, потому что музыка была в сто раз лучше шитья. Однако мысли ее витали далеко: Гуго завтра отправлялся служить королю в Пуату.
Прерванная прошлым летом кампания была лишь отложена, но не забыта. Новый год означал, что мужчины должны снова исполнить свой воинский долг или уплатить сбор. С осени в стране установился беспокойный мир, подобный колючему одеялу, под которым ворочаешься с боку на бок. Лэнгтон сумел убедить короля не карать северных баронов, но Иоанн все равно направился в Дарем, чтобы продемонстрировать силу, объявив это дипломатической миссией. Были угрозы, но сражений не было, и обсуждение хартии шло, но не продвигалось дальше разговоров. Интердикт отменили в декабре, и Иоанн начал готовиться к долгожданной экспедиции в Пуату. Ральф и Уильям Длинный Меч уже были во Фландрии, поддерживая связь с союзниками Англии и набирая войска.
Махелт понимала, что служба Гуго – неотъемлемая часть его положения, но ей не хотелось расставаться с мужем практически на все лето, особенно учитывая то, что он будет в распоряжении Иоанна. Она знала, чего ожидать. Все ее детство отец уезжал из дома поздней весной и не возвращался, пока ночи не становились долгими, темными и холодными.
Закончив первую песню, Махелт взяла другую тональность и сымпровизировала мелодию, которую играли на ирландской арфе в покоях ее матери. Затем спела ленстерскую песню[24], услышанную еще в детстве, значения слов которой не понимала, зная лишь то, что в ней говорится о жизни женщины. Это была горькая, печальная песня, и хотя слова были чужие, от них все равно сжималось сердце. Недавно Махелт услышала ее вновь, навещая мать в честь помолвки Уилла с Элис де Бетюн. Их свадьба была назначена на конец года. Махелт полагала, что с Элис придется нелегко, поскольку в обществе девушка была угрюмой и неразговорчивой, но она явно восхищалась Уиллом, который казался не менее влюбленным. Неким странным образом Элис, похоже, удалось залечить раны в душе брата Махелт и сделать его более покладистым, а потому Махелт была готова закрыть глаза на многое.
Когда она извлекла из лютни последние, еле слышные ноты и ее голос затих вместе с ними, стало ясно, что Ида шмыгает носом и вытирает глаза рукавом.
– Матушка? – Махелт в испуге отложила лютню.
Ида в значительной мере излечилась от болезни прошлой зимы, но осталась после этого слабой и часто плакала.
– Эта песня… – Ида шмыгнула носом. – Она такая печальная.
– Простите, мне не следовало ее петь.
– Нет-нет, песня прекрасная. Я рада, что ты ее спела.
– Я не знаю смысла слов, лишь то, что здесь говорится о женщине, которая размышляет о своей жизни.
– Да, это похоже на песню женщины.
Ида снова склонилась над шитьем, но ей опять пришлось прерваться, поскольку слезы капали на ткань.
– Мои сыновья… – Голос графини был полон страдания. – Я выносила их в своем теле. Я купала и холила их, присматривала за ними и лечила их царапины любовью и мазями. А теперь они вновь и вновь уходят на войну. Мой муж проводил столько месяцев в отлучке, служа королю, что наши лучшие годы пропали впустую и на закате дней осталась лишь привычка, как между двумя камнями, что притираются друг к другу, и более твердый крошит более мягкий, пока более мягкий не рассыплется в пыль. Я вижу, как мои мальчики покидают своих жен и детей… покидают меня… и история повторяется снова. – Она взглянула на Махелт полными слез глазами. – Первое, что спрашивает мужчина о своем новорожденном сыне: «Будет ли он хорошим солдатом? Крепкая ли у него хватка?» Они никогда не спрашивают: «Будет ли он хорошим мужем и отцом?» И как матери, мы никогда не задаем этого вопроса. Вот почему я плачу.
– Наши сыновья обязаны стать либо монахами, либо солдатами, – прагматично возразила Махелт. – Это их место в жизни. Первое, что спросила бы я: «Будет ли он человеком чести? Будет ли крепок… не хваткой, а принципами?» Мы должны менять то, что можем, и извлекать все возможное из того, что не можем изменить.
Ида снова вытерла глаза и заставила себя улыбнуться:
– Твоими устами говорит твой великий отец.
– Нас этому учили с колыбели… – Махелт покраснела и посмеялась сама над собой. – Я слишком нетерпелива, мне хочется все изменить.
– Терпение придет с годами, – ответила Ида. – Но не позволяй ему превратиться в смирение, как позволила я. – Она взглянула на открытое окно, в воздушной арке за которым пикировали первые ласточки. – Я буду молиться за своих сыновей каждый день и просить милосердного Господа вернуть их целыми и невредимыми. Но иногда мне кажется, что Он не слышит моих молитв.
– Уверена, слышит, – ответила Махелт, зная, что говорит банальности.
