Теперь мы должны ввести читателя в рыбачью лачугу, упомянутую в главе одиннадцатой нашего назидательного повествования. Я был бы рад, если бы мог сказать, что это жилище блистало порядком, что оно было прилично обставлено и более или менее чисто. К сожалению, должен отметить обратное: там царил беспорядок, мебель обветшала, сор давно не выметался. Но, при всем том, обитатели хижины — матушка Маклбеккит и ее семья — производили впечатление благополучия, зажиточности и довольства, в некоторой мере оправдывая неопрятную старинную поговорку: «Чем грязнее — тем милее». Несмотря на летнее время, в очаге пылал жаркий огонь, служивший одновременно для освещения, обогрева и стряпни. Улов был хороший, и семья, разгрузив лодку, с привычной расточительностью без устали варила и жарила ту часть добычи, которая была предназначена для домашнего потребления. На деревянных досках валялись кости и другие отбросы, вперемешку с раскрошенными лепешками, и стояли битые кружки с недопитым пивом. Дородная фигура самой Мегги, носившейся туда-сюда среди целого выводка девочек-подростков и малышей, которых она то и дело наделяла пинками и окриками: «Прочь с дороги! Беда мне с вами!» — представляла резкий контраст с безучастным, вялым и отупелым видом ее свекрови — женщины, достигшей последней грани человеческой жизни. Она сидела в своем излюбленном кресле у огня, к теплу которого тянулась, едва ли его ощущая, и то бормотала про себя, то с отсутствующим взглядом улыбалась детям, когда они дергали ее за ленты чепца или теребили ее синий клетчатый передник. Держа прялку у груди и веретено в руке, она неторопливо и почти бессознательно предавалась старинному занятию шотландских женщин. Малыши, ползая под ногами у взрослых, следили за движением крутящегося бабушкиного веретена и время от времени хватали его, когда оно танцевало на полу, выделывая причудливые скачки, каких не увидишь теперь при наших усовершенствованных самопрялках, так что злосчастная принцесса из сказки могла бы путешествовать по всей Шотландии, не рискуя уколоть палец о веретено и умереть. Несмотря на поздний час (было далеко за полночь), вся семья еще бодрствовала и не собиралась ложиться. Хозяйка хлопотала у очага, она пекла оладьи, а старшая дочь, уже упоминавшаяся нами полунагая наяда, чистила целую груду мелкой финдернской трески (ее коптят на сырых дровах), которую полагалось заедать лакомым содержимым сковороды.
В самый разгар этой домашней суетни послышался стук в дверь, и вслед за тем — вопрос: «Еще не спите?» — возвестил о том, что в дом пожаловала гостья.
— Входи, входи, милая! — раздалось в ответ, после чего поднялась щеколда, и появилась Дженни Ринтерут, служанка нашего антиквария.
— Эге! — воскликнула миссис Маклбеккит. — Вот те на! Неужто это ты, Дженни? Приятно тебя видеть, красавица!
— Ох, милая, мы так были заняты, столько ухаживали за раненым капитаном Гектором, что две недели я не могла и носа из дому высунуть. Но теперь ему лучше, и на всякий случай у него в комнате спит старый Кексон. Ну вот, я и дождалась, пока наши старики улеглись, наскоро прибрала волосы, закрыла дверь только на щеколду, на случай если кому понадобится войти или выйти, пока меня не будет, и мигом за ворота — узнать, что у вас слышно!
— Так, так! — отозвалась Мегги Маклбеккит. — Ишь как расфуфырилась! А глаза-то у тебя так и бегают, видно, ищут Стини. Но его нет дома, да и не пара ты ему, милая! Куда такой пустельге содержать мужа!
— Это Стинн-то мне не пара? — возразила Дженни, тряхнув головой не хуже, чем какая-нибудь девица более высокого происхождения. — Мне нужен такой муж, который сам мог бы содержать жену.
— Э-э, голубушка, это у фермеров да у горожан так считают! Нет уж, у рыбачки другие понятия: она управляет мужем и управляет домом, и денежками тоже она управляет, милая!
— Вы просто жалкие рабочие клячи, — ответила сухопутная нимфа нимфе морской[372]. — Не успеет киль лодки коснуться песка, как лентяй рыбак бросает всю работу, и жена, подоткнув юбку, должна лезть в воду, чтобы перенести рыбу на берег. А потом муженек сбрасывает с себя все мокрое и надевает сухое и усаживается с трубкой и кружкой возле огня, словно старик, и больше пальцем не пошевельнет, пока лодка опять не будет на воде! А жена… жене приходится, вскинув корзину на спину, тащиться с рыбой в город и там спорить и торговаться со всеми бабами, которые пожелают спорить и торговаться с ней, пока она не сбудет рыбу. Вот как живут рыбачки, бедные подневольные труженицы.
— Подневольные?! Да убирайся ты! Назвать главу дома подневольной! Мало ты знаешь нашу жизнь, милая! Разве смеет мой Сондерс рот раскрыть или до чего-нибудь дотронуться в доме? Ему только поесть, да попить, да позабавиться, как ребенку. Он не дурак и не станет болтать, что в доме все, мол, его — от конька крыши да треснувшей доски для хлеба на поставце. Он хорошо знает, кто его кормит, и одевает, и держит все в порядке, когда он, бедняга, носится в своей лодке по заливу. Нет, нет, девушка, кто продает товар, тот и кошельком распоряжается, а кто распоряжается кошельком, тот и домом управляет. Покажи мне хоть одного из ваших фермеров, кто доверил бы жене гнать скот на рынок и получать долги? Нету таких[373].
— Ладно, ладно, Мегги! Что ни страна, то свой обычай. Но где же Стини в такой поздний час? Куда все подевались? И ваш хозяин?
— Мужа я уложила в постель — он сильно измотался, а Стини затеял что-то с этим старым нищим Эди Охилтри и ушел. Они скоро вернутся, а ты покуда посиди.
— Честное слово, хозяйка, — сказала Дженни, садясь, — не могу я долго задерживаться. Но я должна рассказать вам новости. Слыхали про большой сундук с золотом, что нашел сэр Артур в монастыре святой Руфи? Теперь баронет будет важничать пуще прежнего. Он и чихнуть не решится, чтобы не наклонить голову.
— Да, да! Об этом все знают. Но только старый Эди говорит, что на самом деле было выкопано в десять раз меньше. Он-то был при этом. Вот не найдет же такого клада бедняк, которому деньги нужны до зарезу!
— Это правда. А вы слыхали, что скончалась графиня О'Гленаллен? Она уже в гробу, и нынче ночью ее хоронят с факелами в монастыре святой Руфи. Пойдут все ее слуги-паписты, и Ринган Эйквуд придет — он ведь тоже папист. Вот будет красиво-то! Никто, верно, такого и не видывал.
— Знаешь, милочка, — ответила нереида, — в наших краях не получится пышных похорон, если они пустят туда одних папистов, потому что в нашем благословенном уголке у закоснелой блудницы[374], как ее называет достойный мистер Блеттергаул, мало почитателей, пьющих из ее колдовской чаши. А чего им приспичило хоронить подлую старую ведьму в ночное время? Наверно, матушка знает.
