далекими лесами, к вечеру, после дождя движется толпа навстречу идущему Христу Спасителю. Обительские сестры помогают тому, кто слабее – детям, раненому воину и другим – приблизиться ко Христу». Когда работа была завершена, художник внимательно осмотрел фреску и… пришел в ужас. В нескольких местах на изображении проступили маслянистые пузыри, что стало следствием плохой грунтовки стены. Живопись следовало счистить, стену перегрунтовать и все писать заново. Что же скажет Великая княгиня?! «На другой день, – вспоминал Нестеров, – я доложил ей, что картина готова, и просил прийти посмотреть ее. Пришла она радостная, оживленная, приветливая. Остановилась перед моим созданием. Внимательно всматривалась в него. Наконец, обратилась ко мне со словами самой искренней, трогательной благодарности. Минута была нелегкая. Все сказанное было так радостно, была одержана какая-то победа, и вот сейчас надо было сказать, что победа была кратковременная… И я объявил Великой княгине о том, что открыл, сказал, что картину придется уничтожить, что это неизбежно, необходимо. Она была поражена моими словами не меньше, чем я перед своим открытием, пробовала меня утешать, предлагала картину оставить, думая, что со временем злокачественные нарывы пропадут… Мне нельзя было ни на минуту поддаваться такому искушению, и я не смалодушествовал, убедил Великую княгиню со мной согласиться, разрешить картину соскоблить». Во избежание рецидива новый вариант Нестеров решил написать на медной доске.
Освящение Покровского собора состоялось 8 апреля 1912 года, в праздник святых жен-мироносиц. Ранняя Пасха, совпавшая в тот год с Благовещением, выдалась теплой, но затем на улице вновь закружился снег. Зима пыталась вернуться, вслед за оттепелью посылала заморозки и все-таки оставалась бессильной перед атмосферой, царившей в Марфо-Мариинской обители. Здесь у всех на душе было ясно, солнечно, тепло. Накануне с разрешения императора сюда передали из Благовещенского собора Кремля частицу мощей святой праведной Елизаветы, небесной покровительницы Великой княгини. Утром съехались гости – обер-прокурор Синода, командующий войсками Московского округа, губернатор, градоначальник, городской голова и гласные городской думы, депутации от двух подшефных Елизаветы Федоровны полков. В девять часов прибыл митрополит Владимир. Двенадцать колоколов храма, специально настроенных на «ростовский» звон, возвестили о начале торжества.
Пел Синодальный хор. Совершился крестный ход, прозвучали многолетия Царствующему Дому, была провозглашена «Вечная память» Александру III и Великому князю Сергею Александровичу. «Во время богослужения храм был переполнен, – рассказывала Белевская-Жуковская. – Место Великой княгини находилось в сторонке, куда, никому не мешая, она входила». Всем богомольцам на память о событии были подарены праздничные платки.
Жизнь обители продолжалась. Однажды ее посетила французская писательница Адам, рассказавшая затем в своей книге «Впечатления француженки в России» о поразившем ее начинании и подвиге Елизаветы Федоровны: «В своей личной скорби, для того чтобы почтить память своего мученика-супруга, Великая княгиня нашла только одно утешение и одну обязанность: воздавать добром за принесенное ей зло, смягчать страдания, лечить, приготовлять к смерти. Дело меньших сестер несчастных показалось ей одним из наиболее приносящих благо… Все предусмотрено в обители, чувствуется в каждой мелочи, что здесь существует великая, все направляющая мысль. Все вопросы получают тотчас ответ. Все предусмотрено, предугадано раньше, и даже в самый день открытия обители она уже функционировала с таким порядком, который обычно достигается только путем долгих усилий. Каждый день Великая княгиня обходит весь дом, расспрашивает каждого больного, присутствует при операциях. Она приходит, и благодеяния приходят с ней. Ее увещевания возвращают бодрость духа, и если смерть зовет одного из неизлечимых, выгнанного отовсюду и принятого обителью, то Великая княгиня тихо, с обещанием награды, которую найдут на небе те, кто много пострадает на земле, закрывает ему глаза. Она всегда там, во всякое время, в самую нужную минуту».
Другое свидетельство иностранца принадлежит английскому писателю Стефану Грэхаму. Поведав читателям о личности Елизаветы Федоровны и назвав ее труды «религией добрых дел», описав внутреннее убранство Покровской церкви и выразив восторг от живописи Нестерова, он рассказал о том, как проходят в обители богослужения. «Около двадцати монахинь в черных скуфьях и черных покрывалах поют в хоре… Группа сестер, хорошо одетые посетители, крестьяне, рабочие, нищие собрались в полной света церкви… Шестьдесят сестер, все в белом, распростерлись лавиной белого полотна на полу храма. А черный хор пел нежными голосами тихо, скорбно, возвышенно… В середине службы в церковь вошли монастырские сироты, дети безродные – двадцать четыре маленьких мальчика в зеленых рубашках и столько же девочек в голубых платьицах и серых передниках. Они стоят посередине церкви, они такие маленькие… Отец Митрофан выходит, чтобы сказать проповедь, и все мы подходим ближе к ограде алтаря, чтобы слышать его. Он возвышается над нами и выглядит как пастырь посреди своего стада. Звучит ласковая проповедь… Аминь! Крестимся; проповедь окончена. Толпа отходит от алтаря и опять заполняет собою более прохладное пространство храма, и тихое пение одетого в черное хора возобновляется, как заключительная часть литургии. Шестьдесят сестер опять лавиной падают ниц… Мы все выходим».
5. Путь подвижницы
Незадолго до окончательного переезда в обитель, в начале января 1909 года Елизавета Федоровна поделилась своими мыслями с подругой, княгиней Зинаидой Юсуповой. На душе скопилось много всевозможных дум и переживаний, которыми хотелось поделиться и заодно разобраться с самой собою. Монолог вышел доверительным, почти исповедальным.
Чтобы успевать за мыслями, Великая княгиня воспользовалась карандашом, писать которым было быстрее, и в торопливых строчках, полных эмоций, рассказала о том, что не давало ей покоя: «Моя дорога ясна и открыта – и вдруг является нечто, чего я не могу выразить, чувство, что Бог стоит передо мною и говорит мне: “За все это счастье, за доброту, за все – что ты можешь Мне дать? Я одаривал тебя с тех пор, как ты появилась на свет, Я согревал тебя солнцем любви других людей, веры, успеха. Даже в испытаниях – в том кресте, который каждый из вас должен нести. Я дал тебе в утешение святых твоей страны. Никто из живущих на земле не получил столько, сколько ты. Зарыла ли ты в землю таланты или умножила их?” И я должна буду ответить: “Я начну трудиться, я так благодарна за все”. Он скажет: “А вдруг уже слишком поздно? Как ты ответишь за потерянные годы, месяцы, дни и часы?” И в своем эгоизме я отвечу: “Те, кто любит меня, молятся обо мне – потерпи немного, это придет. Но что же Ты хочешь – я неумелая…” И в Своей безграничной благости и снисхождении Он все поймет и простит, но сама я не могу себе простить – мое несчастье в снисходительности и доброте других, ведь это хорошо, и я иду на
