– Оба-на! – шепотом произнес Юрка, резко притормозив перед плавным поворотом прогулочной палубы. – Вы гляньте, что наши военные чины творят! Прямо-таки межведомственная моногамия!
Метрах в пятнадцати стояли, обнявшись, Пимкин с Волковой. Они о чем-то вполголоса смеялись и не замечали ребят. Генерал выглядел счастливым донжуаном, то и дело элегантно поправляя свои очки, а полковник была просто очаровательна в свободной летней блузке, джинсах и кроссовках.
– Пернатые на жердочке, – снова прокомментировал Юрка, гнусно ощерившись. – Хотя в погонах на голое тело они смотрелись бы еще импозантней.
– Егоров, ты всегда был легким на словцо, – негромко сказал Долгов. – Но откуда столько цинизма?
– Я начал несколько иначе смотреть на жизнь довольно давно, – с деланной важностью изрек Юрка. – После того, как вы меня во время полета к Марсу вытащили из отсека, пробитого метеоритом, и тем самым спасли мои внутренности от неизбежного оледенения и вспучивания.
– От декомпрессии, – машинально поправил Торик.
– Во-во, – согласился Егоров, – от декомпрессии, от нее, родимой. Плазмоиды Москву разбомбили опять же… Потом еще старина Хэнк мне прилично нервы потрепал, пока я их со своей ненаглядной скво перевозил в деревню к татарской родне. В общем, множественные душевные травмы и нешуточное переутомление истощили мой и без того хилый организм, заставив сработать скрытые защитные механизмы и стать более бесстыжим. Душенька моя огрубела…
– Заткнись ты, паяц! – не выдержал наконец Фрунзик.
Пимкин и Волкова резко обернулись и немедленно отстранились друг от друга.
Ребята подошли к ним и поздоровались.
– И давно вы здесь… ошиваетесь? – поинтересовался генерал, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно.
– Не-ет! – крайне неубедительно соврал Егоров. – Мы в ресторан собрались перекусить и просто мимо проходили, Николай Сергеевич.
– Вот и проходите, – райским голосом посоветовал Пимкин. После чего императивно гаркнул: – Наполняйте свои пещеристые тела бромистой кровью и валите отседова! Разрешаю даже слегка напиться!
– Слегка напиться? – Юрка удивленно поднял брови. – Это как?
Пимкин очень выразительно посмотрел на него.
– Ухожу, – быстро кивнул Юрка. – Ребят, пойдемте, и правда, по пивку, а?
Волкова снова взяла генерала под руку, когда четверка скрылась за поворотом палубы, похихикивая над обильно жестикулирующим Егоровым.
– Ты и впрямь так хорошо к ним относишься? – спросила она. – Или это профессиональные привычки бывшего разведчика?
– Разведчики не бывают бывшими, Нина, – нахмурился генерал. – Тебе ли этого не знать.
– Да-да, бесспорно, – согласилась она. – И все же?
– Что касается ребят… Я действительно за них очень переживаю. Все-таки это абсолютно обычные люди, у которых оказались совершенно необычные судьбы.
Волкова слегка отстранилась и с удивлением посмотрела на генерала. Его высокий лоб слегка бликовал от тусклого света фонаря. А глаз не было видно за стеклами очков.
– Я знаю, о чем ты думаешь, – произнес Пимкин. – Что случилось с этим воякой, который славился своей непреклонной волей и твердым характером? Он стал слишком рыхлым и мягкотелым.
– Что ж, хоть ты и категоричный зануда, но… почти угадал.
– И так вижу, что угадал. – Генерал снял очки, и Волкова заметила, как от уголков его глаз стрельнули лучики морщин. Он улыбался. – Странную вещь я обнаружил. Как правило, любая война делает людей резче, суше, жестче, пошлее, учит их заботиться о своей шкуре и подчиняться приказам, чтобы выжить. Война стачивает с нас лишние округлости, делая угловатыми. Колкими. А я почему-то в последнее время становлюсь все более мягкотелым и сентиментальным. И это пугает меня.
Волкова провела прохладными пальцами по его бритой щеке, чувствуя, как напряглись желваки. Отвела глаза, впервые не выдержав его напряженного пронзительного взгляда.
– Просто ты учишься любить жизнь. Это не страшно, – промолвила она, ежась от ночного бриза, дующего с близкого берега крупного острова.
– В моем возрасте это страшно, – одними губами прошептал генерал.
Волкова напряглась. Быстро, будто боялась, что забудет слова, проговорила:
– Думаешь, мне временами не хочется побыть нормальной женщиной? Взбалмошной, капризной, читающей журналы о похудении, а не пособия по внешней баллистике. Думаешь, я не хочу воспитать хотя бы одного ребенка перед тем, как нагрянет климакс? Еще как хочу! Но вместо этого приходится разгребать человеческий мусор, исполнять приказы, которые вовсе не хочется исполнять, потому что они чудовищны и антигуманны, ходить на закрытые совещания в Главке и в лицо врать начальникам, чтобы они не вынуждали подставлять сослуживцев, коллег и совершенно незнакомых людей снова и снова. Снова и снова, понимаешь? Знаю – понимаешь. А мне ведь уже далеко за тридцать… И ты думаешь, мне не страшно жить в коконе из этих мертвых душ, которые приходят во сне и молча смотрят на тебя? Чуточку укоризненно и незлобиво. Они будто бы прощают. И хочется без оглядки бежать прочь от такого жуткого прощения…
– Мы сами выбрали этот кокон, – после паузы сказал Пимкин.
Сверху послышался щелчок и скрип распахиваемого окна. Наверное, кто-то на четвертой палубе решил проветрить каюту. Раздался пьяный женский смех и нестройные аплодисменты.
– Ну пожалуйста, Валя, – просительно воскликнула невидимая девушка по-русски. – Ну я очень тебя прошу… Ту, про фотографии… Ты такой сексуальный, когда поешь… Гитарный перебор, брызнувший в подсоленную морем ночь, оказался четким и недилетантским, как обыкновенно бывает в подобных компаниях. Мужчина запел приятным негромким баритоном. Спокойно, без надрыва и фальши.
Доводилось нам сниматьсяИ на снимках улыбатьсяПеред старым аппаратомПод названьем «Фотокор»,Песня Юрия Визбора«Доводилось нам сниматься».Чтобы наши светотениСквозь военные метелиВ дом родимый долетелиПод родительский надзор.Так стояли мы с друзьямиВ перерывах меж боями.Сухопутьем и морямиШли, куда велел приказ.Встань, фотограф, в серединкуИ сними нас всех в обнимку:Может быть, на этом снимкеВместе мы в последний раз.Кто-нибудь потом вглядитсяВ наши судьбы, в наши лица,В ту военную страницу,Что уходит за кормой…И остались годы этиВ униброме, в бромпортрете,В фотографиях на памятьДля отчизны дорогой[3].
Слова замерли одновременно с последним аккордом, оставив в сознании смятенный отзвук. И очередная порция асинхронных рукоплесканий, доставшихся исполнителю, затерялась где-то вдалеке, на самой грани слышимости.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
