Цератод от неожиданности даже остановился.
— Не будем задерживаться, дорогой мистер Цератод, — задушевно промолвил Фламмери, беря майора под руку. — Мы уже совсем недалеко. Я хотел сказать нашему дорогому другу мистеру Егорычеву, что страстность, с которой он говорил о предметах, Требующих холодного разума, заставила меня призадуматься. И знаете, к какому выводу я пришел, мистер Цератод? Я понял, что нам следует самым решительным образом предупредить нашего молодого и впечатлительного друга Егорычева, что всякие его самовольные меры в отношении наших общих пленных мы будем вынуждены расценивать, как незаконный и недружелюбный акт, направленный против нас лично.
— Совершенно верно, — согласился Цератод. — Я считаю ваше заявление, сэр, в высшей степени гуманным и справедливым и полностью к нему присоединяюсь.
— Мы еще не слышали мнение Смита… и Мообса, — сказал Егорычев.
— Не барахтайтесь зря, старина! — обернулся тогда к говорившим Мообс, который, хотя и шел впереди, прекрасно все слышал. — На вашем месте я бы переменил пластинку. Эта песенка вам не еде-: лает сбора…
— Остается, конечно, Смит, — нелицеприятно заметил Фламмери, — но даже если он и присоединится к вашей темпераментной, но аморальной (да, друг мой, я не боюсь употребить это жесткое слово!), аморальной точке зрения, то все равно у вас будут только два голоса из пяти. Надеюсь, что большинство остается большинством? Это священная основа демократии. Не так ли, дорогой Егорычев?
Егорычев промолчал.
Но Фламмери не хотел отказать себе в удовольствии вывести из себя Егорычева, обычно раздражавшего его своей сдержанностью:
— Я был бы рад выслушать ваше суждение по поводу значения демократического большинства, мой славный друг!
— Я был бы рад, если бы вы смогли выслушать суждение американских и английских солдат по существу нашего спора, — сказал Егорычев. — Я уже не говорю о советских солдатах.
Тут пришло время рассердиться благодушничавшему Фламмери:
— Солдату не нужно знать, за что он воюет и чем плохи его враги! И мы не жалеем усилий, чтобы добиться этого, сэр! Когда солдат слишком много знает, это мешает заключению мирного договора, сэр! Наши солдаты обучаются доверять своему командованию. Остальное командование берет на себя!
Так как Егорычев снова не счел нужным ответить ему, Фламмери ввел в игру свой последний козырь.
— Давайте, — сказал он, уже не стараясь казаться добрым и веселым, — договоримся начистоту. Мне кажется, что мистер Егорычев не понимает самого важного. С того момента, как стало ясно, что нет или почти нет никаких надежд на скорое возвращение на родину, — с того момента, как выяснилось, что мы скорее всего обречены на долгое, если не пожизненное, пребывание на этом проклятом острове, мы уже не англичане, не немцы, не американцы и не русские. Мы — граждане нового государства, которое носит не очень веселое, но вполне точное наименование — остров Разочарования. Это новое государство с новым гражданством. Демократическое государство, как это ни» неприятно может быть вам, воспитанному на коммунистических доктринах. Прежние договоры, которые связывали наши страны, автоматически аннулируются для нас, потому что мы уже граждане другого государства. Надеюсь, я говорю достаточно ясно? Мистеру Егорычеву предоставляется право или стать первым эмигрантом из нашего нового государства, или стать лояльным и законопослушным его гражданином, уважающим волю большинства, как бы неприятно ему это ни было.
— Территория этого государства — Северный мыс? — улыбнулся Егорычев, хотя ему было совсем не весело.
— С вашего разрешения, весь остров Разочарования со всеми его населенными пунктами, лесами, недрами, угодьями, малыми и большими водоемами.
— Я думаю, что до моего разрешения должно быть на это разрешение населения острова.
— Я вам забыл сказать, мистер Егорычев, что в нашем новом государстве вы, к сожалению, всего лишь рядовой и не совсем благонадежный гражданин. Вопросы высокой политики будут решать представители большинства, сэр!
— Уже были выборы?
— Они будут, если вам угодно, сегодня же, по нашем возвращении. Только не подумайте предпринимать против нас какие-нибудь необдуманные шаги. Нами поручено верным людям еще сегодня вечером выехать в открытый океан и бросить три бутылки с записками. В этих записках мы отметим, что опасаемся агрессивных поступков со стороны советского моряка капитан-лейтенанта Егорычева Константина (надеюсь, я не перепутал ваше имя?) и в случае, если с нами что-нибудь случится, просим винить в этом именно капитан-лейтенанта Константина Егорычева.
— Вы меня спасли от преступления, сэр! Я чуть было не собрался сегодня же ночью вас зарезать. Ваша мудрая предусмотрительность спасла мою совесть и ваши жизни, — иронически отозвался Егорычев.
Мообс хрюкнул от удовольствия. О, этот Егорычев за словом в карман не полезет! Мообс испытывал сложное и неприглядное чувство лакея, которому было приятно, что кто-то поставил в смешное положение его хозяина, и неприятно, что в сравнении с этим человеком еще наглядней его лакейское существо.
Пока островитяне складывали на траву свои дары, Смит отозвал Егорычева в сторону для важного сообщения.
Они удалились внутрь пещеры, провожаемые насмешливыми взглядами Фламмери и его сподвижников.
— Вы понимаете, сэр, — прошептал кочегар на ухо Егорычеву. — Я хотел воспользоваться свободным временем, чтобы разобраться в нашем арсенале и не остаться на бобах, если они, — он кивнул в сторону, откуда доносился жизнерадостный голос Фламмери, чувствовавшего себя победителем, — вдруг захотят оставить нас безоружными. И представьте себе: пропали оба ящика с патронами….
— …и единственный ящик с запалами для гранат? — подсказал Егорычев. — Это никак не должно вас беспокоить, старина! Пусть это беспокоит людей, для которых безразлично, какой флаг развевается над их головой! Пусть их огорчает, что они не смогут в наше отсутствие вызвать сюда гитлеровские подлодки из-за нехватки в рации одной детальки. Я ее на всякий случай отпаял и содержу в полной сохранности. Так что и это пусть вас не беспокоит. И знаете еще что? Сейчас-то у вас уже нет ни малейших оснований величать меня сэром, мистером и так далее!
— Ох, и парень же вы, товарищ Егорычев! — развеселился Смит и хлопнул его по плечу.
— Если хотите видеть меня живым и здоровым, дружище, хлопайте меня почаще, но не с такой силой! — сказал Егорычев. — Товарищей надо беречь.
— Есть беречь, товарищ Егорычев! — ответил кочегар, с наслаждением повторяя доброе, уважительное и гордое советское слово «товарищ»…
