я цел и здоров, разве не ясно? Чибисов наговорит! Нечего тебе здесь делать! – И спросил чересчур грубо: – Ты, кажется, пришла выносить нас, раненых? Что за бессмыслица! Кто просил тебя ползти сюда пятьсот метров?
– Не кричи на меня, кузнечик. – Припухлые губы опять дрогнули в улыбке. – Я как-никак санинструктор, а не твоя нелюбимая жена. Нет, кузнечик, ты вовсе не хочешь кричать на меня, правда? А почему-то кричишь! Ты стал мною командовать, кузнечик. Я разве тебе подчиняюсь?
– Вниз! – приказал он. – Там раненый разведчик. Но перевязку сейчас делать бессмысленно! Его сначала надо вынести! Вниз – и сейчас будем уходить! – Он с неприступным видом подождал, пока Зоя спустится в воронку, и позвал: – Рубин, ко мне!
– Сейчас уходить будем, товарищ лейтенант? – подвигаясь к нему, засомневался Рубин, кашлянув густым паром. – Не обождать? Больно уж они всполошились…
– Именно подождем, когда стихнет. Поэтому наблюдайте!
Отдав этот приказ, Кузнецов сполз с края воронки, на скате встал и, перекинув на грудь автомат, сошел вниз.
Здесь все молчали. Лежа на снегу, унимая дыхание после миновавшей опасности, два связиста в завязанных на подбородках шапках то и дело неспокойно косились на раненого разведчика, на Зою, на пленного немца, который сидел подле Уханова, низко склонив к ногам голову в высокой шапке, запустив руки в перчатках за борта своей подбитой мехом шинели. Спиной к ним, опустившись на колени, Зоя бережно прикасалась к безобразно толстым раскинутым ногам разведчика, но санитарная сумка не была расстегнута, не передвинута с бедра – Зоя, видимо, не решалась делать второпях перевязку, она прислушивалась к бесперебойному стуку пулемета.
Дроздовский, оправляя портупею со сбитой назад кобурой, стоял между раненым разведчиком и немцем, в нерешительности взглядывал то на одного, то на другого – в неживом полусвете бледное, взволнованное лицо его выражало нетерпение.
При виде Кузнецова, спустившегося на дно воронки, он шагнул к нему, спросил требовательно:
– Где разведчик? Их должно быть двое с немцем, как я понял! Где второй?
– Кто может сказать – где! Искали вокруг воронки, но не нашли, – ответил Кузнецов, обращаясь не к Дроздовскому, а к Уханову, который, сидя близ немца, с углубленным старанием оттирал рукавом ватника изморозь с затвора автомата. – Думаю, к немцам не ушел! Пополз, наверное, к нам, но сил не хватило. Или застрял на полпути. Или дополз до окопов боевого охранения. Одно из двух.
– Надо искать! Обязательно искать! – с придыханием выговорил Дроздовский. – И найти его, Кузнецов! Я связался по рации с капэ дивизии и доложил, что мы идем сюда. За ними. Так вот что мне приказали: как только вынесем, не медля ни секунды доставить обоих на капэ. Вместе с «языком». К начальнику разведки! Да, искать, Кузнецов… Во что бы то ни стало! Пока не найдем второго, мы не имеем права уходить отсюда!
– Надо не здесь искать, а всех уводить отсюда! Пока не рассвело! Пока мы всех до одного не оставили в этой ловушке! – перебил его Кузнецов. – Не ясно разве, от воронки двести метров до немцев! Все и без бинокля просматривается из станицы. Как только затихнет, всем быстро назад – к двум бронетранспортерам – и перебежками за танками – к орудию! Здесь надо было раньше искать, а не бегать дуриком по степи! Двух бронетранспортеров найти не могли!
– Согласен, лейтенант, – спокойно сказал Уханов, очищая рукавом затвор автомата.
Кузнецов намекал на ошибку Дроздовского, на то, что он со связистами запоздало пришел сюда, отклонился в сторону от бронетранспортеров и, таким образом, некстати вызван был огонь немцев, устроена никому не нужная кутерьма в тот момент, когда надо было выносить разведчика.
Дроздовский с минуту безмолвно покусывал губы, затем произнес с непрекословной убежденностью:
– Пока я жив, я отвечаю за батарею! Отвечаю я, Кузнецов. В том числе и за твою жизнь…
– Вот даже как! Нет, не за меня, комбат! Как-нибудь отвечу за себя и своих сам, если повезет!.. – несдержанно ответил Кузнецов и сразу осекся. Он не хотел продолжать разговор в присутствии Зои и связистов, не хотел проявлять при них открытую свою неприязнь к Дроздовскому. – Прекратим на этом, комбат! – сказал он. – Говоришь, искать?
Крупнокалиберный пулемет на окраине станицы методичным огнем прошивал, сек пустынную степь левее воронки, и густой свист пуль не отдалялся, а будто застыл на месте, не сдвигаясь в найденном секторе.
– Значит, комбат, хочешь, чтоб мы искали? – повторил Кузнецов.
Связисты с тревогой поворачивали к нему головы, и, оторвав от коленей костяное, в сизых пятнах обморожения лицо, настороженно и исподлобья вникал в звуки его слов пленный немец, и Зоя поднялась, с беспомощным вопросом в округленных бровях глядела сплошь темными под белой шапкой глазами.
«Что она так всматривается в меня?» – подумал Кузнецов, отворачиваясь.
– Ну, так решено! – с непонятным противоестественным спокойствием проговорил Кузнецов. – Я останусь здесь с Рубиным. Еще раз осмотрим местность. А вы, как только стихнет, к черту, к черту отсюда! Уханов, поведешь их! А то опять заплутаются в трех соснах!
«Сумасшествие какое-то, безумие какое-то, – подумал он, внутренне трезво сознавая непоследовательность в своих решениях. – Что со мной происходит? Я перестал владеть собой? Я знаю, что бессмысленно искать разведчика, но соглашаюсь, сам хочу сделать это?..»
– Да, искать. Отдайте, Кузнецов, приказ Рубину тщательно осмотреть местность. А мы подождем!
Дроздовский нервно подергал ремень на своей узкодевичьей талии, отошел в сторону и долго стоял на скате, прямой, непроницаемый, опасный, как бы непогрешимый в приказах, в непоколебимом упорстве. Сказал:
– Не мог второй разведчик далеко уйти. Мы не имеем права докладывать в дивизию, что оставили его, не имеем права уходить без него! Возьмите с собой еще связистов, Кузнецов!
– Лишнее, – ответил Кузнецов. – Хватит нас двоих! На кой черт вчетвером будем немцам глаза мозолить?
– Комбат…
Зоя осторожными шагами прошла так близко мимо Кузнецова, что задела полой полушубка его шинель, стала перед Дроздовским, заговорила тихим, просительным голосом:
– Надо уносить хотя бы этого разведчика, с ним очень плохо. Он обморожен, большая потеря крови. Не знаю, найдем ли мы в живых второго, но надо этого…
– Встать, сапог фрицевский! – скомандовал Уханов и сильным толчком руки поднял немца с земли, по-медвежьи встал сам, закинул автомат за плечо. – Давай потопчись, попляши, сволочь, пошевели ногами, а то окочуришься раньше времени! Двигай, двигай, как молодой!
Он резко потолкал, поводил по дну воронки немца и вдруг, отпустив его, косолапо загребая валенками, всей грузной фигурой придвинулся к Дроздовскому, слегка отстранив Зою, но при этом с добродушной ленцой заулыбался, выказывая стальной зуб.
– Ты о себе всю правду знаешь, комбат? Никогда
