новых поездов.
Это было нелепо… и неразумно… и неправдоподобно. Но, несмотря на это, Рилла поверила; и миссис Блайт поверила; и даже доктор, хоть и слегка улыбнулся притворно-насмешливой улыбкой, почувствовал, как его отчаяние сменилось странной уверенностью; и, как ни казалось это глупо или нелепо, все они ободрились и набрались смелости, чтобы продолжать ждать и надеяться, только потому, что верный маленький песик на гленской железнодорожной станции по-прежнему ожидал возвращения своего хозяина.
Глава 30
Перелом
Сюзан была очень огорчена, когда в ту весну на ее глазах распахали и засадили картофелем великолепный старый инглсайдский газон. Однако она не роптала даже из-за того, что пришлось пожертвовать ее любимой клумбой пионов. Но, когда правительство приняло Закон о переходе на летнее время[116], Сюзан отказалась подчиниться. Существовала Высшая Сила, более значительная, чем коалиционное правительство, и этой Силе Сюзан присягала на верность.
— Вы считаете, это правильно вмешиваться в порядок, установленный Всевышним? — с негодованием спрашивала она доктора.
Оставшийся непреклонным доктор заявил, что закон нужно соблюдать, и все часы в Инглсайде были переведены вперед. Но доктор не мог распоряжаться маленьким будильником Сюзан.
— Я купила его на свои собственные деньги, миссис докторша, дорогая, — решительно заявила она, — и он будет по-прежнему показывать Божье время, а не борденовское.
Так что Сюзан вставала и ложилась по «Божьему времени»; по нему же она и работала. Правда, на стол ей, против ее воли, приходилось подавать по борденовскому времени, и по нему же — что было верхом оскорбления — ходить в церковь. Но молитву она читала по своим часам, и кур кормила по ним; так что в ее взгляде, когда она смотрела на доктора, всегда было скрытое торжество. По меньшей мере тут она взяла над ним верх.
— Луна с Бакенбардами очень доволен этим летним временем, — сказала она ему однажды вечером. — И это вполне естественно, так как, насколько я понимаю, все это немецкие выдумки. Я тут недавно слышала, что он чуть не лишился всего своего урожая пшеницы. На прошлой неделе коровы Уоррена Мида проломили изгородь и зашли на его поле — это было в тот самый день, когда немцы захватили Шемен-де-дам, что могло быть простым совпадением… а могло и не быть, — и принялись там мародерствовать. А миссис Клоу, жена Дика Клоу, случайно увидела это из своего чердачного окна. Сначала у нее не появилось никакого желания сообщить о происходящем мистеру Прайору. Она рассказывала мне, что просто наслаждалась видом коров, пасущихся в его пшенице. Она чувствовала, что это будет ему справедливым возмездием. Но вскоре ей пришло в голову другое соображение: урожай пшеницы — дело большой важности, и лозунг «экономь и помогай фронту» означает, что этих коров следует выставить с поля. Так что она спустилась в гостиную и позвонила Луне. Вместо благодарности она услышала от него что-то довольно странное. Она не решается утверждать, что это было ругательство, так как никогда нельзя быть уверенной в том, что слышишь по телефону; впрочем, свое мнение на этот счет у нее есть, и у меня тоже… но высказывать его я не стану, так как вижу, что к нам идет мистер Мередит, а Луна — один из церковных старост, так что мы должны быть осмотрительны.
— Ищете в небе новую звезду? — спросил мистер Мередит, подходя к мисс Оливер и Рилле, которые, глядя в небо, стояли среди зацветающего картофеля.
— Да… мы нашли ее… вон, смотрите, она прямо над верхушкой самой высокой старой сосны.
— Как это удивительно, что мы смотрим на что-то, что случилось три тысячи лет назад! — сказала Рилла. — Астрономы считают, что именно тогда произошло столкновение крупных масс материи, в результате которого появилась эта новая звезда.
— Даже в сравнении с этим событием, заставляющим видеть мир в правильной перспективе звездных систем, мне не кажется незначительным тот факт, что немцы снова на расстоянии лишь одного броска от Парижа, — с беспокойством отозвалась Гертруда.
— Пожалуй, я хотел бы быть астрономом, — мечтательно сказал мистер Мередит, глядя на звезду.
— Можно, должно быть, найти в этом занятии какое-то странное удовольствие, — согласилась мисс Оливер, — неземное удовольствие, во всех смыслах этого слова. Я хотела бы, чтобы среди моих друзей были астрономы.
— Только вообразите! Обсуждать секреты небесных светил! — засмеялась Рилла.
— Интересно, насколько глубоко интересуют астрономов земные дела? — задумался доктор. — Возможно, те люди, которые занимаются изучением каналов на Марсе, не стали бы особенно болезненно реагировать на сообщения о захвате и потере нескольких ярдов окопов на Западном фронте.
— Я где-то читал, — сказал мистер Мередит, — что Эрнест Ренан[117] написал одну из своих книг в осажденном Париже в 1870 году и, по его словам, получил очень большое удовольствие от работы над ней. Я полагаю, его можно назвать человеком с подлинно философским подходом к жизни.
— Я также читала, — добавила мисс Оливер, — будто незадолго до своей смерти он сказал, что сожалеет лишь об одном: смерть не позволит ему увидеть, чем займется в жизни этот «крайне интересный молодой человек, германский император». Интересно, если бы Эрнест Ренан мог бы появиться сегодня на земле и увидеть, что сделал этот «крайне интересный молодой человек» с любимой Францией Ренана, не говоря уже об остальном мире, была бы его философская отрешенность от мирской суеты столь же полной, как в 1870 году?
«А я хотела бы знать, где в этот вечер Джем», — подумала Рилла, на которую вдруг с жестокой силой нахлынули воспоминания.
Прошло больше месяца с тех пор, как поступило сообщение о том, что Джем пропал без вести. Несмотря на все усилия, больше ничего узнать о нем не удалось. Почта принесла два или три его письма, написанные еще до той роковой немецкой вылазки, а после этого — полное молчание. То немцы снова были на Марне, придвигаясь все ближе и ближе к Парижу; то ходили слухи о предстоящем австрийском наступлении на Пьяве. Рилла, с тоской на сердце, отвернулась от новой звезды. Это был один из тех моментов, когда надежда и мужество совершенно покинули ее… когда она чувствовала, что не сможет больше прожить и дня. Если бы только они знали, что случилось с Джемом! Можно мужественно встретить все, о чем точно знаешь. Но трудно сохранять силу духа, когда тебя осаждают страх, сомнения, неизвестность. Если бы Джем был жив, он, наверняка, подал бы весточку о себе. Должно быть, его больше нет в живых. Только… они никогда не узнают об этом… они никогда не будут
