Разделение налога на совместный доход супругов подошло бы и для того, чтобы устранить один существенный изъян детского пособия, независимого от доходов, а именно: недостаточное направляющее и стимулирующее воздействие в слоях с более высоким доходом и образованием. Однако это средство бессильно против другой существенной причины малодетности этих слоёв: первый ребёнок появляется, если вообще появляется, поздно, и вследствие этого общее число детей у людей с высоким уровнем образования невелико{534}. Речь во многом касается «часа пик» жизни: учёба, вступление в трудовую жизнь, поиск партнёра, первый ребёнок – всё это должно быть завершено до исполнения 30, самое позднее 35 лет. При этом создание семьи охотнее всего откладывается на потом. Ведь это можно перенести ещё на год, полагают многие, но зачастую оказывается, что уже поздно, и если всё же удаётся, то дело ограничивается одним или двумя детьми.
Возможно, здесь помог бы один чувствительный стимул – установление срока. Например, по окончании учёбы за каждого ребёнка, рождённого матерью до того, как ей исполнилось 30 лет, назначать от государства вознаграждение в размере 50 тыс. евро. Можно было бы варьировать эту возрастную границу для первого, второго и третьего ребёнка. Вознаграждением за двух детей для молодых родителей мог бы быть, например, необходимый собственный капитал на жилую собственность. Вознаграждение не обошлось бы дороже, чем сегодняшние детские пособия. Если посчитать за 25 лет, то детское пособие обходится в 55,5 тыс. евро на ребёнка.
Всё более поздние роды первого ребёнка как раз у женщин с высоким уровнем образования – существенная причина малодетности в этой группе. Вознаграждение могло бы помочь запустить эффект «тяни-толкай». Опыт показывает, что последующие дети появляются в том случае, если первый ребёнок родился не в очень поздние годы. Правда, вознаграждение – а это будет политический подводный камень – можно вводить лишь селективно, а именно для тех групп, в которых более высокая фертильность особенно желательна для улучшения социоэкономического качества структуры рождаемости.
Нет ничего неизменного
Описанные отправные пункты показали, что вполне себе есть инструменты, смелое внедрение которых могло бы улучшить в целом как коэффициент рождаемости, так и структуру рождаемости. Франция и Соединённые Штаты – два примера больших стран нашего уровня развития, в которых цифры рождаемости близко подходят к обеспечению постоянства численности. Примечательно, что обе эти страны располагают существенно лучшими статистическими данными, чем мы{535}. Пути, которыми шли обе эти страны, чтобы справиться с проблемами, очень разные: США не имеют семейной политики в нашем понимании, но у них нет и иммиграции в систему трансфертов. Тем самым их мигранты совсем другого качества. Также у них не столь сильно выражена разница в рождаемости в зависимости от уровня образования. Франция, как и Германия, имеет проблему с мигрантами мусульманского происхождения, но во Франции коэффициент рождаемости заметно выше, чем в Германии, и французские образованные слои вносят в это гораздо больший вклад.
Есть необходимость действовать. Есть инструменты для этого. Будем ли мы что-то делать? Интересно было бы взглянуть.
Глава 9
Мечта и кошмар
Германия через 100 лет
Горные вершины Спят во тьме ночной; Тихие долины Полны свежей мглой; Не пылит дорога, Не дрожат листы… Подожди немного, Отдохнёшь и ты.
Иоганн Вольфганг фон Гёте. Ночная песнь странника (пер. М. Ю. Лермонтова)
В предыдущих главах было приведено множество цифр, дан анализ сложившейся ситуации и даны определённые оценки. Теперь остановлюсь на двух моментах:
1) каждое государство имеет право решать, кого привлекать в свои пределы, а кого нет;
2) западные и европейские ценности и культурное своеобразие народов Европы стоят того, чтобы их сохранять. Датчане и через 100 лет должны иметь возможность жить среди датчан, а немцы – среди немцев, если они этого хотят.
Против ценностей гражданского общества, выраженных в этих двух положениях, в Германии вот уже несколько десятилетий ведётся борьба – частью публичная, частью скрытая. Тех, кто согласен с этими положениями, оттесняют в «правый» угол. Распространённая в Германии якобы либеральность с часто неосознанной социализацией в традиции 1968 г. находит одиозной любую политику в области населения, одобряя при этом любой приток иммигрантов. Регулирование или ограничение притока считается в этих кругах нелегитимным либо аморальным, к тому же, по их мнению, оно является выражением затхлого национального чувства, желающего сохранить немецкий характер Германии.
Но я хотел бы, чтобы мои потомки через 50, а также через 100 лет всё ещё жили в Германии, где языком общения был бы немецкий, а люди ощущали себя немцами в стране, которая сохраняет и развивает свои культурные и интеллектуальные возможности, в стране, укоренённой в Европе наших отчизн. Я нахожу, что это, с вашего позволения, важнее, чем вопрос о том, поднимется ли уровень Северного моря в ближайшие 100 лет на 10 или на 20 сантиметров. Я уверен, что и наши восточные соседи в Польше через 50 или 100 лет тоже хотят оставаться Польшей, равно как и французы, датчане, голландцы, чехи, которые желают того же для своих народов и стран.
Речь идёт о правильном сохранении и дальнейшем развитии идентичности народов и государств. Переходы при этом размыты: немецкие швабы и швейцарцы немецкого происхождения сходны во многих аспектах. Эльзасу никогда не отречься от своих немецких корней, точно так же, как в Ницце можно заметить присутствие Италии в далёком прошлом. Архитектурный стиль и градообразование показывают общие культурные корни народов, населяющих Северо-Европейскую низменность – от Брюгге до Таллина (в старину Ревеля).
Швейцария – прекрасный пример того, как различные идентичности могут сохраняться в непосредственной близости тысячу лет: в кантоне Валлис (Вале), где восток говорит по-немецки, а запад по-французски, языковая граница за последнее тысячелетие смещалась туда и обратно лишь незначительно: если резиденция епископа находилась в Бриге, то она смещалась на запад, если же в Сьоне (Зиттен), то – на восток. Город на полдороге между Сьоном и Бригом назывался то Сиерром, то Сидерсом.
Миграция через границы существовала во все времена. Мои предки по отцу странствовали через Лион в Женеву и затем через Базель в Германию, где они в итоге стали вестфальцами. Мои предки со стороны матери в 1920 г., будучи померанскими землевладельцами, вдруг оказались в польском коридоре, став так называемыми фольксдойче – немцами, проживающими за пределами Германии, и то, что от них осталось, очутилось в 1945 г. в Вестфалии. Возможно, их дальние предки в XII в. пустились в путь именно оттуда.
Миграция может и должна быть и в будущем. Мобильные, энергичные и дельные люди должны в любое время иметь возможность отправиться в путь и зарабатывать себе на хлеб там, где им понравится, – при условии, что они встроятся в культуру принявшей их страны и станут, в конце концов, её частью, если осядут надолго. Хорошо образованные специалисты и эксперты, которые приедут не ради немецких социальных пособий, Германии нужны всегда, будь они хоть из Турции, хоть из Египта. Однако их мало везде, как показывает относительная неудача немецкой грин-карты[74]. Мы рады каждому, кто приедет и останется. Но основную часть специалистов, мастеров и потенциальных нобелевских лауреатов, которые должны формировать Германию и обеспечивать её будущее через 50 или 100 лет, мы должны родить сами, а затем вырастить и обучить. Если мы и впредь будем действовать так, как в последние 40 лет, то наше население не только демографически сократится, но и интеллектуально захиреет.
Дальнейшая массовая иммиграция малограмотных и малокультурных групп из стран Африки, Ближнего и Среднего Востока не решит никаких проблем, но создаст множество новых. Многие не хотят даже слышать об этом. Но если мы и дальше оставим всё как есть, то каждое следующее поколение немцев будет на треть меньше предыдущего, причём образованные слои будут сокращаться особенно сильно. То, чего нам не хватает, мы уже частично восполняем анатолийскими крестьянами, палестинскими беженцами и различными поколениями мигрантов из зоны Сахеля.
Германия не погибнет внезапно и скоропостижно. Она будет тихо угасать вместе с немцами и демографически обусловленным истощением их интеллектуального потенциала. Немецкое в Германии всё больше иссякает, а интеллектуальный потенциал исчезает быстрее всего. Кто через 100 лет ещё будет знать «Ночную песнь странника»? Школьники, изучающие Коран в медресе при мечети, уж точно этого знать не будут.
