Новый испанский министр Гальвез прибыл в Петербург. Его совершенно некстати приняли холодно, предполагая в нем пристрастие к Пруссии, которая искусно привлекла его миролюбивыми уверениями. Эта политика ввела в заблуждение и само испанское министерство, и король Карл III, далеко не разделяя наших опасений, до того доверялся уверениям Пруссии и Англии, что сказал, будто ему все равно, примет ли Россия его или их посредничество, лишь бы последовал общий мир.
В это время императрица понесла чувствительную потерю: скончался адмирал Грейг. Деятельный начальник, просвещенный администратор, искусный адмирал, воин храбрый и скромный, он сошел в могилу, уважаемый врагами и оплакиваемый знавшими его. Императрице встретились новые неприятности. Шведский король снова собрался с духом, будучи поддерживаем обещаниями Англии и Пруссии. Шведские и финские войска оказывали раскаяние в своем возмущении. В Польше усиливалось брожение умов: громко требовали выхода русских из польских областей, — а это затруднило бы отступление армии Румянцева в случае неудачи. Войска императора потерпели урон в Баннате. Все эти обстоятельства возбуждали в императрице желание мира скорого, честного, справедливого, и чтобы достигнуть его, она открыто признала посредничество Испании и наше. Таким образом, назло нашим соперникам и не смотря на бездействие нашего кабинета, случай мне помог, и я достиг в этом деле такого успеха, как только мог ожидать мой кабинет.
В то время прибыл в Петербург новый английский министр Витворт, дипломат почтенный, но который своим присутствием гораздо менее тревожил нас, чем Фитц-Герберт. Ожидали также Луккезини, посланника короля прусского, агента ловкого, деятельного, умного, давнего ученика великого Фридриха, о котором он премило рассказывал множество анекдотов и странностей. Императрица, недовольная его беспокойным характером, не расположена была принять его. Она ошибалась, потому что он в России не был бы опасен. Он остался в Польше, озлобленный против русского правительства, и происками своими возбуждал в поляках вражду, долго сдерживаемую ими, поджигал их страсти и произвел смуты. Несчастные поляки, в нетерпении свергнуть влияние России, восстали при первой надежде на независимость, но они начали с того, чем должны бы были кончить: прежде восстания им следовало образовать войско.
Императрица начинала опасаться, что войска ее, ослабленные болезнями, будут принуждены отступить от Очакова, заняв только укрепление на острове Березани и взяв 400 человек турок. Князь Потемкин, по видимому, снова впал в обычное свое бездействие, как вдруг курьер от него известил нас, что он взял Очаков приступом. Он долго медлил; работы не подвигались. Капитан-паша перед удалением своим оставил в крепости 1500 человек. В день св. Николая гренадеры собрались, выразили свое неудовольствие, зашумели и, окружив палатку главнокомандующего, требовали приступа. Фельдмаршал воспользовался этим обстоятельством, которое с пылом русской отваги соединило еще пыл фанатизма. Он дает знак к битве. Город окружен и защищается с отчаянием. Русские, десять раз отбитые, снова врываются с яростью. Они переходят через рвы по телам турок и лезут на стены. Сражение переходят с улицы в улицу, от дома к дому. Ничто не останавливает неустрашимых генералов Самойлова[126] и Ангальта. Рожер де-Дамас первый бросается на стену с 400 гренадер. Де-Бомбель[127] захватывает мусульманское знамя. В пылу увлечения сражающихся весь город залит был кровью; не было пощады ни женщинам, ни старикам. Отряд диких запорожцев, вступивших в армию императрицы, пошел на приступ в белых рубашках сверх одежды: они уверяли, что хотят возбуждать в друг друге ярость видом окровавленного белья. Семь тысяч турок погибло в этой резне; четыре тысячи были взяты в плен. Раздражение русских было чрезвычайно сильно.
Эта победа тем более всех обрадовала, что уже почти перестали надеяться на нее. Наград было множество; французские волонтеры получили георгиевские кресты, и я им разрешил носить их.
Таким образом, не смотря на медлительность князя Потемкина, на диверсию на севере и дурной план кампании императора, 1788 год окончился благополучно для обоих императорских дворов к великому неудовольствию кабинетов лондонского и берлинского. Турок разбили под Кинбурном в вытеснили из Крыма. Капитан-паша был три раза побежден, и флот его уничтожен. Порта теряла Очаков и его окрестности, остров Березань, Хотин, Молдавию. Турки должны были оставить Валахию. Кубанские татары были рассеяны; австрийцы, взяв Дубицу, Сабачь и Нови, очистили Баннат; шведский король был изгнан из русской Финляндии, а флот его заперт в Свеаборге. Вот что было для Порты и Швеции плодом советов Англии и Пруссии, которые они предпочли нашим. Передав все это в кратком очерке Монморену, я поздравил его в частном письме по случаю отставки архиепископа тулузского, что давало ему свободу действовать усердно и успешно в пользу четвертного союза. 1789 год, который должен был произвести такой сильный переворот во Франции и временно разлучить наш кабинет с прочими, начался так, что ни один из министров не ожидал этого страшного удара. Однако уж несколько месяцев перед тем порою загорались молнии, предвещавшие грозу; но никто не предвидел ее. Думали, что полезные преобразования устранят затруднения, тревожившие правительство. Это была эпоха заблуждений. Король, министры, парламенты, все сословия, наконец каждый француз жили только усердием к благу общества и очаровывались обманчивыми снами. Все надеялись общими усилиями утвердить основания монархии, поправить финансы, восстановить кредит, сгладить противоречия ветхих учреждений, истребить следы рабства и соглашением власти правительства с благоразумною свободою в короткое время достигнуть высокой цели, благоденствия отчизны. Таково, по крайней мере, было представление, внушенное иностранным державам достоинствами нашего короля и благородными чувствами французского народа. Поэтому смуты наши никого не пугали. Друзья наши смотрели на них, как на нечто переходящее, а соперники наши, англичане и пруссаки, спешили пользоваться ими, чтобы утвердить свое владычество в Голландии и усилить свое влияние, в ущерб нам, на севере и на востоке. Но наше политическое значение оставалось неизменно, и нерешительность наших министров только слегка подрывала его.
Оставаясь в надежде, что мое правительство будет продолжать почтенную роль примирителя России с ее неприятелями, я воспользовался взятием Очакова, чтобы сделать русскому правительству некоторые предложения по предмету мира. Они были очень хорошо приняты, но императрица первым условием для начатия переговоров поставила освобождение Булгакова. Она не переставала утверждать, что самым скорым средством прекратить войну и происки англичан и пруссаков было бы заключение союза между четырьмя державами. Ее желание скрепить эту связь было так сильно, что она предлагала нам, в случае войны с Англиею, не только нейтралитет, но даже помощь; наконец, не требуя более от нас гарантии польской конституции, она хотела только обеспечения польских владений. Это было более, чем я мог ожидать; поэтому я был крайне удивлен, когда получил из Франции, вместо согласия на эти предложения, приказание сделать некоторые попытки, чтобы добиться от императорских дворов восстановления Польши, как она была до первого раздела. Я однако передал это Кобенцелю, который дивился не менее меня и умолял меня не пускаться на эту попытку, которая, конечно, обидит императрицу и склонит ее на сторону англичан. Уже довольно было и того, что нам удалось отклонить от императрицы мысль о новых завоеваниях от соседей, и нужно было оставить тщетный замысел принудить ее к возвращению того, чем она уже владела. Поэтому я не делал дальнейших предложений, и так как русское правительство, вероятно, все уже знало, то я полагал, что достаточно сделал для исполнения полученных мною приказаний. Впрочем, во всех других случаях, Кобенцель усердно мне содействовал, потону что император, тогда больной и огорченный неудачами в Баннате, с нетерпением желал скорого мира. Потемкин тоже желал его, и я узнал от принца Нассау, приехавшего из армии, что князь, признав нас за помощников слабых и ненадежных, решился изменить свою систему и склонить императрицу на сторону Англии и Пруссии, в которых он видел опасных врагов, но полезных союзников. Равнодушие Испании в этом деле еще более подкрепило его убеждения. Все эти неблагоприятные обстоятельства оставили мне один выход: положиться на твердость императрицы. Она всегда была так нерасположена к прусскому королю, что отвергала все внушения о союзе с ним.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
