Читаем без скачивания Чрез лихолетие эпохи… Письма 1922–1936 годов - Пастернак Борис Леонидович

Продолжение

Еще думала об одном: мы, и без того преображающие, мы, обвинение в гиперболичности несущие как хвалу (а есть хвала – вне гиперболы? А гипербола сама – не есть ли хвала Создателю, создавшему такое) – с тем воспит<анным> наклоном недоумения в ответ на вещь заведомую – во что́ бы мы, ты и я, превратили любовь, стихию гиперболы, родное лоно ее. Ах, Бальмонт с его «грудью» и Пушкин с его «ножками», ведь в том-то и дело, что в любви и вода – не вода и земля – не земля, неузнаваемо – знакомое, знакомо – неузнаваемое (проверь 10 раз, – все правильно!), уж куда ближе к д<елу> Соломон, несмотря на все свои груди, с его – неподобностью образов[98] (NB! Песнь Песней не люблю). Грудь – как – вздор. Отставить грудь, одно как, или упразднить его – просто. Сравнение без перевода, иероглифы для любящих, для как мы – любящих, для однородцев, остальные пусть ходят просто – по лесу, не знаю, по какому, с род-н<ым> неузн<аванием> вещи, п.ч. до нее, любви, этой вещи не было, не та вещь была, и с др<угим> неузнав<анием> потом, после любви, п.ч. вещь, виденная некогда, уклонилась, провалилась в любовь и вместе с любовью. («Не тот человек» – совершенно верно, не тот человек, п.ч. тот был, пока любила, но был.) Понимаешь, Борис, при нашем знании каждого изгиба, поворота и провала, неужели мы, ты и я, не сумели бы – силой – волей – жилой – поэтически направ<лять> любовь, противуборствуя и покор<ствуя> ей, как – ход поэмы, смыслу противуст<авляя> звук и звуку – смысл. Есть жестокие мелочи, мне стыдно о них говорить, стыдно слово брать под перо, самое простое: нервы. В любви – и нигде больше – я нервна: как лошадь. Вот эти вострые лошадиные уши, наставл<енные>, эта мания гончей, выставляющей нос, лису унюхавший, а м.б. не унюхавший – бредит лисом воображение! – но – пошло! И ка́к не– отвратимо. В этом ты должен быть старше меня, спокойнее, умным поводырем. Здесь – в лошадино-ушно-гончье-песье-лисьем – ты должен вести, выручать, спасать. П.ч. я в этом брежу и всегда в злостную для себя сторону. Болезнь гордости. Остерегаю (и сама смеюсь, – точно ты завтра должен приехать!)

Еще одно мерещится – прости наперед за скачки́. Любовь, в просторечии жизни, это бой, данный друг другу, т. е. полом – полу. Явно две стороны, наивно и очень коротко воображающие, что – одна, одни – против всех. Неизбежное фиаско вражеского «мы». Die feindlichen Brüder[99], Ахилл и Гектор, возомнившие себя Ахиллом и Патроклом. (Неслиянность от неверности упора, упор – друг в друге / Графически: упор – друг, в друге.) Раз упор друг в друге, то – уже друг против друга, т. е. бой. Ахилл и Патрокл – (дружба) одна сторона, упор / Ахилл и Патрокл, дружба / Ахилл же и Патрокл – дружба – совместный упор в третьем, отпор, т. е. общий бой. Грех любви, Борис, и ее конец в ее взаимо-, а не совместно-обожествлении – борении – горении. И вот, Борис, зная это, неужели мы, ты и я, братья, Борис, не сумели бы из этой жестокой частности взаимопожирания сделать – общее дело – cause commune, конец <вариант: острие> одной стрелы…

Довелось мне, на неведомо-каком повороте, встретить:

Звездный счет, во время песен, петь и считать, вот твоя, моя, наша «обстановка», Борис, все наши черновики. Никогда я так ни одного человека не боялась, как тебя, всего твоего богатства, до которого у меня есть жезл. Sesam, thue Dich auf[100], – невозвр<атность> этого слова! А не было еще сказки о Сезаме – поглотившем, не выпустившем. А не было сказки о человеке, не захотевшем назад, с частичностью сокровищ в полах. Нет – была – немножко другая – Эвридика, не захотевшая (ибо оборот Орфея дело ее – глаз). Сезам, Аид – одно, из внутренности вещей возврата нет. [Спящий Сезам, п.ч. ты, конечно, спишь с твоими неловкими и торопливыми гостями <вариант: пришельцами>] от страха перед тобой. Спящий Сезам, ибо ты, конечно, спишь, ибо – что́ знает Сезам о своих сокровищах? Он: они – одно. Он сам – понятие сокровища. Для других «сокровище», для себя «я». Чтобы Сезам себя сокровищем, т. е. свою силу, осознал, нужна жадность, равная сокровищу, зоркость, равная сокровищу, вместимость, равная сокровищу. Сезам тогда проснется, когда придет гость, захотевший взять всё <подчеркнуто трижды>, т. е. – рукой не двинуть. Век, тобой воспеваемый, сумел взять у тебя – тщедушного скелета Лейтенанта Шмидта, сведя тебя, вечного, «ich der in Jahrtaus<ende> lebe»[101] – к частности не поколения даже, а десятилетия его – на одном отрезке земного шара, когда – вселенная! Борис, Борис, не знаю твоей Елены – но – хорош<о> <нрзбр.>!

Тогда, в 17, у тебя был достойный тебя враг, не о ней говорю, о ней – любви – боли, всей женщине, Елене, Борис! – и ты писал: бог неприкаянный, сейчас, в 27 г., у тебя недостойные тебя друзья – и ты – ТЫ – пишешь Шмидта. Я хочу от тебя эпоса – я в нем не отч<аялась> – без единого человека – только с Dinge und Kräfte[102] – начала и конца – мiрного. Один из твоей породы написал же Апокалипсис, Борис. Помнишь, что я когда-то – очень молодо, невнимательно, поверхностно, но верно причислила тебя к 3-му дню создания, а ты, родной, все бьешься о… восьмой, каино-авелев, в тот мир, в который тебе ходу нет. Ведь это, родной, и посторонние видят: чуть море, чуть дождь, чуть НЕ – людское (человеческое всё тот же дождь и свет и пр.), ты – ты, сила, веселье, твой род, твой дом. На этом схожусь и я и лондонский адвокат-буржуй, значит – правда. И как же этого не знать твоим подл<инным> друзьям.

О себе. II часть Тезея – Федра – III картина Федры. Заметила одно, от меня ничего не зависит. Всё – дело ритма, в который я попаду. Мои стихи несет ритм, как мои слова – голос – <нрзбр.>, в котор<ый> попадаю. Как только не в тот ритм (а какой тот? Не знаю, только знаю, не этот!) – кончено, ползу, 3 строки в день, не только бескрылость, безлапость. Словом, то – несет, то – ползу. Сейчас я, явно, не в течении и очень устала от постоянных чувств, которые не мои. Будешь читать – не заметишь, как и я, перечитывая, не замечаю, п.ч. все-таки хорошо. Кроме того, сейчас у меня явн<ое> подч<инение> смысловому, не только из-за сюжетного действия, просто – отсутствие непосредственного притока, отсутствие человека в моей жизни, явный перевес себя, головы. В Поэме Воздуха я, думается, на волоске <оборвано>

Письмо 105

7 августа 1927 г.

Пастернак – Цветаевой

Марина, я страшно стыжусь своего последнего письма: мне хотелось сделать тебе несколько дельных сообщений, несколько наблюдений над самим собой, в ответ на то твое письмо, которое до конца исчерпало твой блокнот с синей каемкой. Между тем, дальше вдохновенных приготовлений и вступлений к этой «сути» дело не пошло. В свое извиненье скажу, что писал его в конце кратковременной полосы, отданной работе, т. е., как это у меня всегда бывает с работой, в последний день недельного или десятидневного периода, уже с половины обыкновенно пугающего меня наступленьем бессонниц, пустой нервности и нестерпимой, по бессмысленной мучительности, подверженности настроеньям. Не поправить мне этого и сейчас, в исходе другого, тоже типического срока, – одного из тех, которыми я бессознательно уравновешиваю действие первых и отдаю чтенью, домашним заботам и прочим таким вещам, никогда, в своих прямых целях, не удающимся, потому что отдыхать не умею, т. е. для отдыха добровольно перерождаюсь в более или менее далекого мне истукана, от которого жду не дождусь избавиться, лишь установится сон и уходится учащенная маховая инерция рабочего возбужденья. Если бы я был моложе и здоровее, или если бы была сделана уже более заметная доля должного, я бы никогда не жертвовал этими запасами легкой и увеличивающейся стремительности. Я доверял бы им больше, чем переходам от нулевой точки до их вступных высот, за которыми начинается бесконечный и только выносливостью сердца ограниченный разбег. Именно этому уровню, а не предварительным подъемам обязан я всем, что делал когда-то, лет десять назад и раньше. Когда ты говоришь о беспредметности полета, то сверх всего прямого, что заключено в этих словах, я понимаю тебя и так, что ты щадишь себя меньше, что от основных навыков, прямо восходящих к прирожденностям, ты не отступаешь, что, словом, ты работаешь на несущихся возвышенностях полного душенного разгона, а не на переходах к ним, как я в последние годы. Отчего и зачем это у меня, – разговор очень долгий, главное же – излишний в обращении к тебе: потому что любая из догадок, какие явятся тебе <подчеркнуто дважды>, будут живо-правдоподобны, а значит, и истинны. Вот именно: корни этого душевного маневра целиком в современной действительности, в непреодолимом ее реализме. Только большое воображенье, способное живо и разом обнять ее, может истолковать и это полусознательное перемещенье. Но сказав, что это разговор долгий, я как будто и начинаю вступать в него. Прервем эту тему.