новые родственники… Если следователь располагал содержимым саквояжа, то у него должны были быть записи моего разговора с Германом, то есть следователь должен был знать обо мне все… А между тем самого-то главного он обо мне не знал! Возникало ощущение, что следствию подбросили только фотографии. Для чего? Придать мотив убийству.
Мне очень хотелось вспомнить, как я выбралась из огня на улицу, кто меня спас? Но вот ведь парадокс: всю жизнь Зоя Гедройц просила свой мозг отключить тот кусочек памяти, где прятались мучившие ее воспоминания. Теперь я упрашивала свое серое вещество, как Гюльчатай: «Покажи личико!» — но черная паранджа над памятью не поднималась. Я не могла вспомнить лица своего спасителя.
День шестидесятый после пожара
Итак, май цвел сиренью и гремел грозами. Борис изнемогал под тяжестью свалившихся на него уголовных обвинений. Лысый адвокат пытался втемяшить мне, что его клиенту присущи широкие взгляды на супружескую верность. Мой несостоявшийся убийца Грушевский парился на нарах следственного изолятора. Герман пребывал в вечности. А меня из палаты интенсивной терапии ожогового центра переместили в частную клинику пластической хирургии…
Наступила пора распрощаться с Зоей Гедройц навеки и помахать ей ручкой. Господи, какое же это облегчение: сбрасывать с себя лягушачью кожу! Помешать мне расквитаться с собственным вторым «я» мог только потолок палаты, упади он раньше времени мне на голову.
Во всех фильмах главную героиню, по глупости державшую язык за зубами, обязательно успевали придушить раньше, чем она раскрывала свою тайну. Но я не идиотка, подобного промаха от меня не дождетесь. Правду знали близнецы, правда лежала за семью печатями у нотариуса на случай моей внезапной кончины. Правду фиксировала крошечная видеокамера, на всякий пожарный замаскированная под тропический «фрухт». Продвинутый в электронике Миша смастерил ее за два дня, чтобы мне было спокойнее засыпать, зная, что из кокоса смотрит на меня крохотным глазок скрытой видеокамеры. Как говорил водочный Распутин: «Я вам подмигиваю…»
Я ни секунды не сомневалась в том, что намерена сделать, и жалела лишь, что не сделала этого раньше.
Известный всей стране пластический хирург слепил мне новый нос. Со штрипками лейкопластыря поперек лица я напоминала карнавальную маску «Кот в сапогах». Причем кот явно хулиганистый — под глазами после ринопластики наливалось по огромному фонарю. Когда синяки под глазами поубавились, я решила: «Пора, мой друг, пора…»
Бывший муж моей непутевой кузины сразу же согласился навестить болящую, даже почти не удивился, чего это жена Бориса Ардатова от него хочет? Нравятся мне мужчины, не задающие лишних вопросов. Митя Ханьян из их числа. Затем я позвонила Даше.
— Приехать к тебе? Зачем? — враждебно спросила падчерица. — Лучше бы ты сгорела, ведьма!
Приятный она человек, ничего не скажешь. Хотя могу ее понять. Зоя Гедройц, покойница, никогда мне самой не нравилась! Пришлось на Дашу слегка прикрикнуть:
— Заткнись и слушай! Сейчас за тобой заедет Митя, и вы вместе поедете ко мне в больницу. Можешь сделать одолжение умирающей?
— Не понимаю, — не своим голосом прошептала кузина. — Это кто? Лена, это ты?
Я тяжко вздохнула.
— Да, да, это я. Даша, прошу, не напрягайся. Приедешь ко мне и все поймешь.
Жаль, не могла смеяться обожженными губами, а то бы хохотала во весь рот.
Братья Ваня и Миша стояли справа и слева от моего ложа, как пажи вокруг королевы, и спорили, на что я буду похожа, когда выйду из клиники.
— Как будто ей сделали неудачную подтяжку! — выносил свои вердикт Миша.
— Не-е… Как будто она в детстве болела оспой, — отвечал Ваня.
— Пошли вон! — обиделась я. — Дождитесь, когда помру, тогда и будете при мне обсуждать мою внешность, а пока я еще все слышу. И, между прочим, сразу после смерти человек тоже все слышит, так что воздержитесь от бурных плясок на моей могиле.
— Интересно, с чего бы мы плясали на твоей могиле? — удивился Ваня. — Наследства от тебя не дождешься…
— Bo-во, одни грехи и долги! — подтвердил Миша.
И братья покинули меня на время «тихого часа».
Я лежала на высокой подушке в цветочек и с удовольствием читала «Грозовой перевал» Эмилии Бронте, когда внезапно дверь палаты открылась, и пошел Роберт Ханьян, чернее грозовой тучи.
Гостей я ожидала, но не таких. Что бы это значило? Я отложила книгу и с умеренным удивлением уставилась на гостя. Взглянув на меня, Роберт взмахом руки удалил за дверь своих телохранителей. Затем подкрутил, опуская, жалюзи. Теперь из коридора моя палата не просматривалась. После этого Роберт сел и склонился ко мне, как исповедник к умирающему. Его тяжелый взгляд бегал по моему лицу. Он смотрел на меня, я на него. Затем мы хором одновременно сказали:
— Ты все знаешь? — и, опешив от неожиданности, так же хором умолкли.
— Значит, ты все знаешь? — не дождавшись, что я заговорю первая, повторил Роберт.
Отрицать не имело смысла, и я с ленивым любопытством стала ждать, когда он примется душить меня подушкой. Но для этого Роберту не хватило фантазии. Он решил договориться миром. Склонившись надо мной, он для начала предложил за молчание миллион.
— Ты думаешь, что это я, и хочешь отомстить? — сказал он. — Уважаю твои чувства. Но что даст месть, кроме минутного морального удовлетворения?
Видимо, на моем лице взыграла такая радуга эмоций, что Роберт Ханьян поспешил согласиться: моральное удовлетворение тоже много значит, особенно для дамы в моей ситуации.
— Но клянусь, что не трогал тебя и пальцем! Я тут ни при чем. Твой проходимец-муж пытается меня подставить. Послушай, что я предлагаю, — шептал он. — Я оплачиваю любое лечение. Самое лучшее. Сегодня же самолетом отправляю тебя в Италию, Японию, Штаты, куда захочешь. Там лучшие лаборатории. Если понадобится, вырастят из клетки новую кожу и пересадят… Все, что захочешь. Только не говори Мите, что Рубен — его сын. Он мне этого не простит. А у меня, кроме этого мальчика, никого нет!
— Как ты узнал, кто я? — спросила я.
Роберт признался: ему показали распечатку моего разговора с Германом.
— Кто показал? Борис?
Он покачал головой — нет.
— Кто?
— Вера.
Может быть, страх заставил мои мозги так быстро работать? Или. избавившись от этой вечной докуки — Зои Гедройц, красавицы и надменной зануды. — я снова обрела возможность дышать полной грудью и думать за себя? Только вдруг мне все стало ясно, как если бы убийца написал собственноручное признание на белой стене моей палаты.
Роберт тоже внезапно что-то понял. Пробормотал:
— Вера? Но зачем ей? Хотя…
Он быстро просчитал в уме комбинацию и ударил кулаком по тумбочке, отчего тропический «фрухт» подпрыгнул
