Стараясь не обращать внимания на мороз, подирающий меня по спине, я объяснил сигнальщику, что привидевшийся ему силуэт не что иное, как оптический обман. Мол, подобные явления вызваны нарушением работы тончайших нервов, отвечающих за зрение, и известны случаи, когда пациенты с подобным недугом даже осознавали его природу и посредством экспериментов доказывали, что это не более чем галлюцинации.
— А касаемо крика, — добавил я, — прислушайтесь, пожалуйста, к завыванию ветра в этом рукотворном углублении. Он играет на телеграфных проводах, как безумный на арфе!
— Вы очень складно говорите, — отозвался сигнальщик, когда мы немного посидели в тишине.
Ему ли не знать о ветре и проводах: ведь он провел немало одиноких зимних ночей, прислушиваясь к этим завываниям, — однако он попросил меня заметить, что его рассказ еще не окончен.
Я извинился, и сигнальщик, коснувшись моей руки, продолжил:
— Спустя шесть часов после явления на линии случилась памятная катастрофа, а через десять часов из туннеля начали выносить раненых и погибших, причем проносили их как раз через то место, где я видел силуэт человека.
Меня пробила неприятная дрожь, но я все же сумел взять себя в руки. Совпадение поистине удивительное, согласился я: оставляет по зрелом размышлении глубокий отпечаток в душе, — однако не подлежит сомнению, что подобного рода случаи все же имеют место и необходимо принимать их в расчет, пытаясь уяснить для себя произошедшее. Впрочем, не спорю, добавил я (подумав, что он собирается предъявить мне ряд возражений), человек благоразумный, пытаясь осмыслить события своей жизни, редко принимает в расчет совпадения.
Он вновь попросил меня не спешить с выводами, так как рассказ его по-прежнему не закончен.
И я опять вынужден был принести извинения за то, что перебил.
— Все это, — сказал он, опустив ладонь на мою руку и скосив через плечо взгляд запавших глаз, — произошло год назад. Минуло шесть-семь месяцев, прежде чем я сумел отойти от пережитого потрясения, но однажды утром, на рассвете, когда я стоял у двери и смотрел на красный фонарь, мне вновь явился дух.
Сигнальщик умолк и пристально посмотрел на меня.
— Он вас звал?
— Нет. Хранил молчание.
— Махал вам?
— Нет. Он прижимался спиной к столбу семафора, закрывая лицо обеими руками. Вот так.
И вновь сигнальщик продемонстрировал мне жест призрака, выражавший глубокую скорбь. Подобные скульптуры нередко помещают на могилах.
— Вы подошли к нему?
— Я вернулся в будку и ненадолго присел. Мне стало худо, а кроме того, я хотел собраться с силами и мыслями. Когда я вновь подошел к двери, наверху был уже день, и призрак исчез.
— А дальше? Ничего ведь не произошло?
Он дважды или трижды ткнул меня указательным пальцем в руку, каждый раз зловеще кивая:
— В тот же день из туннеля вышел пассажирский поезд. Когда он проезжал мимо, я заметил в окне с моей стороны какое-то скопище людей, мешанину голов и рук. Кто-то мне махал. Я успел крикнуть машинисту: «Стой!» — тот сразу дал по тормозам, но поезд проехал по путям еще ярдов сто пятьдесят, если не больше. Я побежал следом и вскоре услышал жуткие вопли и крики. Как выяснилось, в одном из вагонов внезапно скончалась красивая юная девушка. Ее принесли сюда и положили на пол, вот на это самое место, что сейчас между нами.
Я поневоле отодвинул свой стул и взглянул туда, куда он указывал.
— Это чистая правда, сэр, клянусь: именно так все и было.
Я совершенно растерялся и не нашелся с ответом, во рту пересохло. Ветер как будто решил подхватить рассказ и скорбно завыл в проводах.
Сигнальщик продолжил:
— И последнее, сэр. Когда я закончу, вы сами поймете, отчего мне так неспокойно. Неделю назад призрак вернулся, и с тех пор то и дело здесь появляется.
— У семафора?
— Когда горит красный — сигнал опасности.
— И что он делает?
Сигнальщик еще яростнее и неистовее повторил предыдущий жест: «Ради бога, прочь с дороги!» — а потом добавил:
— Из-за него я совсем потерял покой. Он то и дело зовет меня, подолгу, без перерыва: «Там, внизу! Берегись! Берегись!» — и машет мне, звонит…
Я насторожился.
— Вчера он тоже звонил, при мне? Когда вы подходили к двери?
— Дважды.
— Ну вот видите: это все игра воображения. Я не сводил глаз с вашего звонка и внимательно прислушивался. Не сойти мне с этого места, если он звякнул хотя бы раз! Нет-нет, он звонил лишь по вполне естественной причине: когда вас вызывали со станции.
Сигнальщик помотал головой.
— Я всегда безошибочно определяю, кто звонит, сэр. Еще ни разу я не перепутал звонок призрака со служебным. Когда со мной пытается связаться он, это больше похоже на странную вибрацию внутри звонка, и глазу она совершенно точно не видна. Вы, конечно, не могли ее услышать, но я-то слышал.
— И призрак был на своем месте, когда вы выглядывали?
— О да.
— Оба раза?
Он твердо повторил:
— Да, оба.
— А можете прямо сейчас подойти со мной к двери и посмотреть, там ли он?
Он прикусил нижнюю губу, как будто моя просьба ему не понравилась, но потом все же встал. Я открыл дверь и шагнул на ступеньку, а он остался в проеме. И вот я увидел красный сигнал опасности, и мрачный черный зев туннеля, и высокие влажные своды его стен. Наверху в небе сияли звезды.
— Ну что, там он? — спросил я, внимательно наблюдая за лицом сигнальщика.
Он вперился в темноту, но, пожалуй, я и сам смотрел напряженно и пристально, когда в нетерпении перевел взгляд на ту самую точку.
— Нет, — сказал он наконец, — его там нет.
— Согласен, — кивнул я.
Мы вернулись в будку и заняли прежние места у огня. Я стал думать, как мне лучше воспользоваться этим, если можно так выразиться, преимуществом в споре, когда сигнальщик сам возобновил беседу, да еще таким будничным тоном, будто давно убедил меня в существовании призраков. Я чувствовал, что оказался в самой слабой из позиций.
— К этому времени вы, конечно, в полной мере осознали, — произнес он, — что мою душу теперь гнетет один-единственный вопрос: что пытается сказать призрак?
Я ответил, что понимаю его отнюдь не в полной мере.
— О чем он хочет меня предупредить? — задумчиво вопросил сигнальщик, глядя в огонь и лишь изредка переводя глаза на меня. — О какой опасности? Где она? То есть я понимаю, что на линии должно вот-вот случиться что-то ужасное. В третий раз сомневаться не приходится. Но как жестоко это наваждение! Что мне делать?
Он достал носовой платок и отер им разгоряченный лоб.
— Телеграфировать об опасности — в ту или другую сторону или даже в обе — я не могу, поскольку не имею на то ни малейших оснований, — продолжил он, вытирая платком мокрые ладони. — У меня будут неприятности, а толку никакого. Начальство решит, что я спятил. Вот как оно будет. Сообщение: «Опасность! Берегитесь!» Ответ: «Какая опасность? Где именно?» А я им: «Не знаю. Но ради бога, сделайте что-нибудь!» Меня погонят отсюда взашей. Конечно, что им еще остается?
Мне было больно смотреть на его терзания — душевные муки сознательного и совестливого человека, на долю которого выпало бремя невыносимой и непостижимой ответственности за чью-то жизнь.
— Когда я впервые увидел его под красным фонарем, — продолжил сигнальщик, в страшном исступлении вновь и вновь проводя руками по темным волосам, — почему он мне не сказал, где случится катастрофа, коль скоро она должна была случиться? Почему не объяснил, как ее избежать, если можно было избежать? Когда он явился во второй раз и стоял там, спрятав лицо в ладонях, почему не сказал: «Она умрет, пусть родители оставят ее дома!»? Если же оба раза он являлся лишь затем, чтобы убедить меня в истинности своих пророчеств и подготовить к третьей беде, то почему теперь он не скажет прямо, что будет? Ах, господи, и ведь явился-то ко мне, к простому сигнальщику, несущему службу вдали от людей! Почему он не пришел к человеку достойному, пользующемуся доверием окружающих, имеющему возможность что-то предпринять?
