что не знаю.
После завтрака из кокосовых орехов, вчерашней соленой рыбы и варёной таро Эстель повела детей к кромке воды, где мы нацарапали на песке наши послания.
Я не спешил, хромал за ними, опираясь на трость.
Эстель, возможно, подарила мне лучший оргазм в моей жизни прошлой ночью и сняла раздражающую шину, но она не смогла спасти меня от душераздирающего вывода.
Моя лодыжка не зажила должным образом.
Боль в костях усиливалась, когда я давил на нее. На месте сломанного сустава осталась странная шишка, и я больше не мог этого отрицать.
Я могу ходить, но никогда не смогу бегать.
Я мог передвигаться, но только с помощью трости.
Я был чертовым инвалидом, и ничто в мире не могло изменить это.
Вытеснив гнев и печаль от того, что никогда не буду целостным снова, я догнал остальных в поисках посланий.
Только... они исчезли.
Прилив стер все с лица земли, оставив после себя девственный пляж без следов, без ужасов, без каких–либо признаков.
Пиппа повернулась ко мне, наморщив лоб.
— Где... где они?
Я усмехнулся, скрывая депрессию по поводу своей инвалидности и разыгрывая трюк Эстель.
— Это магия.
— Нет, их смыло приливом. — Коннор надулся, явно не впечатленный игрой. Указывая на мою ногу, он добавил: — Эй, ты снял фиксатор.
— Ага.
Эта история не для ушей маленького мальчика. Он заметил, что шина исчезла. Конец истории.
Эстель вздрогнула.
— Ты прав, Ко. Но именно это и делает океан. Он смывает все плохое и приносит только хорошее.
— Не понимаю. — Коннор прищурился от солнца. Ночью морось, которая была в течение нескольких дней, наконец, прекратилась; мы все медленно оттаивали и высыхали.
Пиппа засунула большой палец себе в рот, что она начала делать несколько недель назад, возвращаясь к детскому поведению.
Эстель прижала ее к себе, прижав крошечную головку к своему боку.
— Это значит, что страхи... ушли. Разве ты не чувствуешь облегчение? Зная, что больше можно не бояться снов?
Она напряглась.
— Я не знаю.
Эстель посмотрела на Коннора.
— Разве ты не чувствуешь себя лучше, зная, что больше не должен беспокоиться о теннисе?
Он пожал плечами.
— Наверное.
Наши глаза встретились.
— Гэл?
Я ждал, что она затронет тему моей ноги и недавно снятой шины, но она удивила меня, вызывая другой мой страх.
— Разве ты не чувствуешь себя лучше, зная, что тому, перед кем ты хочешь извиниться, больше не нужно знать, что ты сожалеешь. Что все, что ты сделал, уже прощено?
Я холодно рассмеялся. Ничего не мог с собой поделать.
Если бы она только знала, за что я хочу извиниться... тогда она не была бы так уверена, что прилив может все исправить.
Ее лицо покрылось красными пятнами.
Подавив свой мрачный смех, я кивнул.
— Ты права. Я чувствую себя намного лучше.
Нисколько. Но спасибо за попытку.
Она вздернула подбородок.
— Ну, не знаю, как вы, ребята, но я чувствую себя лучше.
То, как она держалась, ударило меня в сердце.
— Я боялась, что потеряю голос, утрачу способность писать песни и потерплю неудачу в своей любви к переносу трагедии на бумагу. Но мне больше не нужно волноваться, потому что тексты песен — это часть меня, словно биение сердца и красного цвета крови.
Подождите… писать песни?
Она поэтесса?
Певица?
Почему, черт возьми, я не знал об этом?
По той же причине, по которой она ничего не знает о тебе — ты, эгоистичный засранец, который отказывается делиться личной информацией.
Пиппа медленно улыбнулась, ее лицо наполнилось благоговением, когда она позволила обещаниям Эстель обрести силу. В ее детском, причудливом воображении было вполне возможно, что ее страхи поглотит океан, безопасность гарантируют волны, а жизнь охраняют морское дно и фантазия.
Я был рад. Счастлив за нее. Если бы ее маленькое сердце стало легче, я испытал бы облегчение.
Видит бог, она нуждалась в этом.
Послания на песке не сделали того, что задумала Эстель, но благодаря этому, кое-что произошло. Она пришла ко мне ночью. Прикасалась к моему телу. Целовала.
Она показала, каким лицемером я был.
Мне было больно, потому что она не прикасалась ко мне. Не позволяла мне прикасаться к ней. Я ненавидел то, что она держала меня на расстоянии вытянутой руки.
Но я поступил с ней также. Я забаррикадировал эмоции. Я похоронил свое прошлое и запер свои секреты. Я отдалился от неё.
Мои плечи поникли, когда я пришел к еще более душераздирающему выводу.
Если я хотел заслужить разрешение Эстель на то, чтобы, наконец, получить ее, то должен отдать что-то взамен. Я должен быть готов открыться.
Я должен был быть готов впустить ее.
Я должен позволить ей судить меня.
Время измеряется не только в минутах и часах. Время сложнее, чем циферблаты на стене или стрелки на часах. Время противоречиво.
Двадцать шесть лет я была жива. Два года я была успешной певицей, сочиняющей песни. Три месяца, как я потерпела крушение на острове. Две недели, как я прикоснулась к нему.
Так почему же две недели казались длиннее, чем все годы моей жизни? Почему три месяца казались вечностью?
Взято из блокнота Э.Э.
…
ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НЕДЕЛЬ
Что-то изменилось в Гэллоуэе в ту ночь, когда я прикоснулась к нему.
Он немного оттаял. Он больше улыбался. Он старался разговаривать.
Вначале я была настороже, ожидая подвох. Потом я была очарована, упиваясь всем, что он говорил. В его откровениях не было ничего сокрушительного. Но я ценила то, что он открылся мне, нам. Я наконец-то поверила, что мы можем стать настоящими друзьями, а не замкнутыми выжившими.
Я узнала, что он не любил крепкий алкоголь, но обожал пиво, сваренное правильно. Ему не нравились большие города, но он любил работать на широких просторах в одиночку. У него были головные боли, когда он испытывал стресс. Он страдал от клаустрофобии. Он был единственным ребенком, и его отец был еще жив.
Такие простые вещи, но я хранила каждую из них, как будто они были ключом к разгадке его личности. К сожалению, чем больше я узнавала о нем, тем больше я его хотела.
Мои походы к моему бамбуковому месту, чтобы доставить себе удовольствие, стали регулярными, а жажда оргазма не переставала мучить меня.
Я знала, что мне нужно.
Он.
Но сколько бы я ни приглашала его: томительные взгляды, мимолетные прикосновения,
