– По закону вы имеете право на четырехмесячный отпуск с сохранением содержания, угодно ли вам им воспользоваться?
– Нет, Ваше превосходительство, я так здоров, что лучше воспользуюсь им летом.
В течение февраля месяца 1906 года командующий 1-й армией генерал-адъютант Куропаткин дважды собирал командиров корпусов на совещание, спрашивал о настроении в войсках, особенно среди офицеров и зауряд-прапорщиков. Все сетовали на пагубное влияние, оказываемое на всех, посещающих Харбин, что офицеры там не только прокучиваются, но и заражаются вредными идеями. Зауряд-же прапорщики не только пьянствуют там, но, скупая вина по дешевым ценам в Московском и Гвардейском экономических обществах, по возвращении в свои части занимаются перепродажей этого вина по высоким ценам. Я слушал с удивлением, но не возражал ни слова. И только на вопрос Куропаткина:
– Почему вы, Экк, ничего не скажете? – я заявил, что как в течение всей войны, так и по сейчас в 71-й дивизии отпуски в Харбин воспрещены. За всем необходимым для частей и для офицеров командируются специальные лица, которые закупают все, что необходимо частям, и все, что заказывается отдельными лицами. Офицерские столовые очень хорошо оборудованы; зауряд-прапорщики имеют вход в собрание. Все, начиная с меня, подают им руку и обращаются с ними как с офицерами. Живем мы в полном довольствии. Если бы кто из зауряд-прапорщиков был уличен в неблаговидной продаже вина или в чем-нибудь подобном, то был бы немедленно лишен звания зауряд-прапорщика.
После второго совещания, когда мы пошли к обеду, генерал-адъютант Куропаткин, отозвав меня в сторону, сказал:
– Сегодня мы с вами не пойдем в общую столовую, а пообедаем отдельно, мне нужно вами поговорить, – и провел меня в свой рабочий кабинет, где был накрыт стол на два прибора, и мы сели обедать. Алексей Николаевич всегда был радушным хозяином, и в этот раз угостил меня прекрасным вином и сладостями, присланными ему графиней Карловой.
Если бы не его записки, в которых он вылил столько обвинений на офицеров, да и на нас всех, никогда не привел бы нашей беседы в этот день; но она так характерна для него и он был так уверен, что этой беседой как бы оказывает особую честь, что решил превозмочь свое чувство и привожу беседу дословно:
– Я позвал сегодня вас сюда, чтобы высказать вам, что мы очень перед вами виноваты. Мы забыли про вас, а вы со свойственной вам деликатностью не напомнили о себе, не подали даже рапорта.
Я был неприятно поражен таким откровением, цинизм ли это или наивность, не знаю, но ответил только:
– После Ляояна вы мне доверили охрану армии и, на словах по крайней мере, вы мне доверяли вполне. Присылкой Ренненкампфа без всякого предупреждения меня вы только парализовали мою деятельность. Хорошо, что Ренненкампф мне не мешал работать и сам лишь доносил. Бои под Мадзяндзянью – и 71-ю дивизию вы восхвалили, отдали о них специальный приказ, в котором превознесли Ренненкампфа, а мою фамилию забыли даже упомянуть. Вы меня упрекаете, что я не подал рапорта о награждении меня орденом Св. Георгия. Никогда и не подам. Да и зачем его подать, когда не только вы, но и вся армия знает, что сделала 71-я дивизия с 31 января по 22 февраля 1905 года.
Куропаткин:
– Да, вы-то молчали, а другие неотступно все просили, прямо требовали – ну мы и давали.
На это я не произнес ни слова.
Ввиду необычайной трудности отправления эшелонов по железной дороге было предложено формировать в тех дивизиях, где имелись люди ближайших к берегам Черного моря губерний, морские эшелоны вызовом желающих для отправления таковых на судах через Владивосток в Одессу.
После долгих уговоров, наконец, удалось собрать от дивизии три морских эшелона, которые были постепенно направляемы на Владивосток. Два эшелона проследовали вполне благополучно, одному же не повезло. Эшелон попал во Владивосток в самый разгар беспорядков, простоял шесть дней в нетопленных бараках, получая, и то неаккуратно, лишь по 18 золотников мяса в день на человека. Ежедневно по несколько раз в барак являлись посланные от бунтовавших войск с предложением присоединиться к ним. Но люди устояли и твердо держались своих офицеров.
Наконец, на восьмой день был подан пароход «Сильвия», который принял эшелон 71-й дивизии и еще несколько сборных команд. Отойдя 50 миль от Владивостока, «Сильвия» наткнулась на плавучую мину, от взрыва которой получила повреждение настолько серьезное, что капитан парохода счел необходимым повернуть обратно и, хоть со значительным креном, но благополучно дошел до бухты. И только тут произошла паника, так как от спрыгивания массы людей лед местами надломился и несколько человек утонуло.
Все это я узнал только когда прибыл офицер, командированный начальником эшелона, и доложил, что и как произошло, и передал общую всех просьбу – пусть отправят хоть пешком, только не морем. Просьба их была уважена, и они были направлены из Владивостока по железным дорогам на Синельниково и оттуда по домам.
Перед отправлением всем людям было рассказано обо всем происходившем в пути и у них на Родине, и взято слово, что они нигде не посрамят доброго имени 71-й дивизии.
И действительно, по окончании перевозок дивизии главнокомандующий получил телеграмму от заведовавшего отправкой войск: «Все эшелоны 71-й дивизии проследовали в полном порядке». А один из эшелонов Черноярского полка прислал нам телеграмму, после того как перевалил Уральский хребет: «Помня ваши слова, идем в полном порядке, все нас хвалят, а мы благодарим своих начальников и шлем им низкий поклон». Под телеграммой полтора листа подписей и крестов.
12 марта 1906 года последовал приказ о расформировании 71-й пехотной дивизии. Личный состав был отправлен в Россию, все имущество, начиная с оружия, сдано в соответствующие склады в Харбине. Все денежные остатки – 977 000 рублей – сданы в казначейство по § 20-му в депозит Главного штаба.
Хочу отметить еще два отдельных эпизода из нашей жизни на зимних квартирах.
Как-то днем слышу вдруг выстрел из винтовки, за ним другой, третий и так далее и совсем близко от дома, в котором я жил. Выйдя на улицу, я увидел двух солдат, что-то показывавших один другому и жадно глядевших по направлению выстрелов, которые продолжались. На мой вопрос, что вы смотрите? Они, улыбаясь, ответили:
– Капитан стреляют.
Завернув в боковую улицу, увидал командира 1-й роты Бугульминского полка капитана Н., который стоял посреди улицы с винтовкой и стрелял одной пачкой за другой. Увидав меня, он опустил винтовку и взволнованно проговорил:
– Японцы, японцы, Ваше превосходительство.
Этот капитан был один из лучших боевых офицеров Бугульминского полка, командовал 1-й ротой с самого сформирования полка. Но ханшин сгубил его. Я подошел к нему и сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
