— Работал, — сказал я.
Я вдруг понял, что смертельно устал. День-то был фантастически длинным и с фантастическим приключением.
— А я рыбачил, — сказал он. — Гляжу с моря, а вся ваша экспедиция лежит на пляже. Представляешь? Никто не работает, все лежат на пляже. Мне далеко было, я не разглядел, был ты там или нет. Но ведь это все равно? Государство вкладывает огромные деньги в освоение нашего культурного наследия. И если люди, которые отвечают за это освоение, будут лежать на пляже, что станет с государством?
— Рухнет, — сказал я убежденно. Не объяснять же ему, что у всей экспедиции был эмоциональный стресс?
— А ты заходи, заходи ко мне, — сказал Томат. Вы знаете — он если купается, потом завязывает волосы платочком, чтобы сохранять прическу?
Я зашел. Я понимал, что все эти слова — вступление к войне.
В его комнатке, здесь раньше жил отец, стоял его верстак, странное сочетание девичьего порядка и лавки старьевщика. У Томата страсть к вещам, которые могут пригодиться. Вот он идет с пляжа, волочит шар — стеклянный поплавок, который выкинуло на берег. Зачем человеку может понадобиться стеклянный поплавок?
— Это удивительная находка, — сообщит он нам вечером, за чаем. — Вы представляете, что из этого можно сделать?
Мы, разумеется, не представляем.
Тогда он подождет, насладится нашей тупостью и сообщит что-нибудь вроде:
— Мы прорезаем в нем отверстие и изготовляем светильник. Для нежилых помещений.
Не изготовит он этого светильника, но на весь вечер счастлив: приобрел. И вроде бы не больной человек, почти столичный житель, а иногда ведет себя как провинциальная баба. Садится в машину (меня никогда с собой не берет), едет в Керчь: там что-то дают — от баб услыхал на базаре. Привозит японские плавки. Ну зачем ему японские плавки? Нет, давали! Он бензина истратит на десятку, еще куда заедет, еще чего возьмет, потом нам же будет говорить, что бензин такой дорогой, хорошо еще, он свои «Жигули» на семьдесят шестой переделал, с грузовиков покупает. И считает, сколько сэкономил. Ну, вы видите, я опять завелся: просто не люблю я такую породу людей. У него внутри все время идет процесс покупки и продажи. Заодно и тебя может продать.
— Вот, — сказал он, заведя меня в комнату. — Я в уголке помыл. Наверняка там есть внутренний слой. Представляешь, сколько это тогда будет стоить?
Он показывал мне на облезлую икону — у какой-то бабки на пути к нам выцыганил. Теперь любовался, скреб в уголке, надеялся, что там внутри есть какой-то шестнадцатый век. Я даже вспомнил слова Манина о реставраторах. Нет уж — скажешь ему, побежит в экспедицию, чтобы ему поглядели, что там внутри иконы. Какой она когда-то была. Неприятностей не оберешься. И стыдно. Все-таки как-никак моя пустоголовая сестра Люся имеет на него планы. И тут позор на весь поселок.
Я вежливо поглядел на икону — можно угадать, что на ней изображена богоматерь. Ничего интересного.
— Да, кстати, — сказал Томат невинным голосом. И у меня все внутри оборвалось. — Ты случайно не видел мою пластинку?
Вот так он всегда начинает свои допросы.
— Какую пластинку? — Меня тоже голыми руками не возьмешь. Я вообще-то ненавижу врать, да и не нужно. А с ним как будто наступает игра без правил. Вру и не краснею.
— Пластинку ансамбля «Абба», приобретенную мною на пути сюда. Дефицитную пластинку, за которую в Москве дают не менее десяти рублей.
Надо сказать, что когда он начинает волноваться, то почему-то переходит на какой-то античеловеческий канцелярский язык. Это как бы сигнал для меня: «Внимание: опасность!»
— Видел, конечно, — сказал я. — Только не помню когда.
Вот так всегда. Стоит начать врать, дальше приходится врать все больше. Цепная реакция.
— Вчера вечером, когда мы с твоей сестрой Людмилой находились в кинотеатре, пластинка лежала в большой комнате на столе. У меня хорошая зрительная память, Костя.
— Ну и что? — спросил я.
— Достаточно немного подумать, как это сделал я, чтобы прийти к безошибочному выводу, что пластинка была взята тобой для твоих неизвестных мне целей. Ну?
Я пожал плечами. Я на голову его выше, и если бы не мать и Люся, в жизни бы не пустил его к нам в дом. А теперь я злился на него втрое, потому что в самом деле был виноват. Надо было с самого начала сознаться и сказать, что выплачу ему деньги, пускай даже по этой самой подмосковной цене. А вот начал врать, теперь уже не остановишься.
— Более того, — сказал он совершенно спокойно. Так, наверное, удавы разговаривают с кроликами. — Вчера поздно вечером по возвращении из кинотеатра мне слышались звуки музыки, а конкретно именно ансамбля «Абба», доносящиеся со стороны школы, где поселилась ваша так называемая археологическая экспедиция.
— Не брал я вашей пластинки, — сказал я упрямо. Ну что мне оставалось сказать?
Тут я услышал, что пришла мать. Она зазвенела ведром в прихожей. Ну как, подумал я с надеждой, прекратит допрос?
Ничего подобного. Мать догадалась, что я пришел, и прошла прямо к нам.
— Костя, — спросила она, — ты ужинать будешь?
И тут же почувствовала неладное. Она буквально экстрасенс. Все чувствует.
— Костя, — спросила она, — ты чего натворил?
— Ничего я не натворил, — сказал я. — Томат, то есть Федор, спрашивает меня, не видел ли я его драгоценной пластинки. А я ее не видел.
— Тем не менее, — сказал Томат зло и тихо. Видно, его оскорбило прозвище — он никогда еще не слышал, чтобы я называл его Томатом. — Тем не менее пластинка пропала вчера вечером со стола. И если Костя отказывается в том, что он ее похитил, мои подозрения неизбежно падают на других обитателей этого дома.
— Другими словами, — спросил я, — вы хотите сказать, что мать свистнула вашу пластинку?
— Костя! — возмутилась мать.
— Ни в коем случае я не намерен кидать подозрения на Лидию Степановну, к которой я отношусь с близкой, можно сказать, сыновьей нежностью. Я методом исключения доказываю, что пластинку взял ты.
— Или Люся?
— Твоя сестра находилась со мной в кинотеатре.
Нет, у него намертво отсутствует чувство юмора. Это непростительней, чем глупость.
— Ну ладно, — сказал я. — Пойду телевизор посмотрю.
— Костя, — сказала мать. — Ты что сделал с чужой пластинкой?
— Ну вот, — ответил я. — Сейчас еще явится Люся и добавит масла в огонь.
И, как назло, именно в этот момент явилась Люся и подлила масла в огонь.
— Что еще? — спросила она трагическим голосом.
Люси не похожа на нас с матерью. Мы белые, узколицые и легко загораем. А она черноволосая, в отцовскую родню, с большой примесью греческой крови. Заводится она с полоборота.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
