Читаем без скачивания Руна смерти - Олег Курылев

Немного помолчав, он добавил:

– Именно тогда для меня и началась настоящая тотальная война, о которой за несколько месяцев до того начал говорить Геббельс. В своих размышлениях я, не применял этот термин, но тогда впервые осознал, что нет теперь ни фронта, ни тыла. Все мы, включая стариков, женщин и детей, стали солдатами фюрера. Вернее – его пушечным мясом.

Они шли по дороге, с одной стороны которой стояли строения фабричного типа. Вокруг было много людей, бредущих в разных направлениях. Многие шли в обратную сторону. Туда же изредка проезжали машины. Еще через километр людской поток к центру иссяк. Вскоре стало понятно почему. Дорогу перегораживали два мотоцикла полевой жандармерии с пулеметами на люльках, и полицейские открывали проезд в город только специальным грузовикам и командам. Толпившиеся с той стороны блокпоста люди умоляли их пропустить, но безуспешно. Вероятно, это были родственники горожан, жившие неподалеку. Их волновала судьба близких, но город уже опечатывался со всех сторон, как новая зона бедствия.

Ротманн о чем-то поговорил с одним из унтер-офицеров и повел Антона к расположенным неподалеку строениям. Их впустили в большой двор, охраняемый полицейскими. Это оказалась одна из фабрик керамической посуды. Во двор часто въезжали машины. Пожарники, спасательные команды, санитары и военные. Похоже, все они ждали рассвета, чтобы двинуться в сторону пожаров. На пустыре за оградой уже ставили большие палатки с красными крестами на брезенте. Стоявшие вокруг грузовики освещали фарами место строительства.

Какой-то человек, вероятно здешний сторож, провел Дворжака и Ротманна в небольшой домик и предложил располагаться в маленькой, но теплой комнатке. На столе горел огарок свечи.

– Ложитесь на этот топчан, – сказал Ротманн, – я пока разведаю обстановку.

– Вы что, не будете спать?

Но Ротманн, махнув рукой, вышел.

Антон лег. Всё тело ломила усталость, однако стоило ему только закрыть глаза, как он тут же погружался в зарево пожара. В его голове начинал нарастать шум, переходящий в грохот. Он открывал глаза – всё проходило, закрывал – всё начиналось опять. Тогда он сел, спустив ноги на пол, и долго смотрел на горящую на столе свечу, стараясь думать о чем-то постороннем. Он вспоминал ту свою жизнь, в которой не было бомб и постоянного чувства опасности. Но эти воспоминания представляли собой нечто сумбурное и нереальное. Реальным давно уже стало то, что окружало его здесь. Постепенно он становился человеком этого времени, всё более отдаляясь от того…

– Вставайте, Дворжак, точнее, Родеман, – Ротманн тряс его за плечо.

– Да, да. Ложитесь, Сколько времени? – Антон быстро пришел в себя и увидел, что еще темно. – Сколько я проспал? Теперь ваша очередь. Я посижу на стуле.

– Некогда рассиживаться. Я договорился насчет машины, идемте.

Они вышли наружу и прошли через двор за ворота. Ротманн подтащил спотыкающегося Антона к большому грузовику и велел забираться в открытый кузов. Обменявшись несколькими словами с водителем, он полез следом.

– Они едут во Фрейталь. Помните, у того пожилого таксиста там еще сестра живет? – объяснял Ротманн, когда они устраивались. – Это машина Красного Креста. Они опасаются резкого потепления и скорой эпидемии. А поскольку железнодорожное полотно повреждено, медикаменты и какие-то там растворы будут подвозить автотранспортом с ближайших станций.

В кузове был брезент, несколько ящиков, запасное колесо и еще что-то. Они сели на ящики спиной к водительской кабине, набросив предварительно на спину и подложив под себя большой кусок жесткого брезента. Его края они завернули на свои плечи и ноги и оказались достаточно хорошо укутанными от ветра. Водитель дал гудок, и машина тронулась.

Они сидели молча, прижавшись плечом к плечу, и Антон испытывал странные ощущения. Слева от него трясется вместе с ним на подпрыгивающем ящике эсэсовец, гестаповец, фашист, враг его народа и его культуры, человек если не иной веры, то иного безверия. Но странно, во всём мире это теперь единственный человек, на которого он может рассчитывать и полагаться. Он не только от него зависит, но также полностью ему доверяет. Их объединяет общая тайна, даже что-то большее. Понимание? Сходство взглядов? Нет, они постоянно спорят. «А ведь я знаю о нем больше, чем кто-либо другой в этом его мире», – думал Антон.

Через несколько минут их грузовик быстро катился туда, откуда на землю уже шел свет нового дня. Справа по ходу движения или слева от них горел город. Ежесекундно там в не разрушенных еще бомбами домах в дым и пепел превращались тысячи книг, картины, старинные панно и гобелены, мебель, лопались от жара знаменитые изделия из дрезденского фарфора, зеркала, рушились межэтажные перекрытия, завершая процесс безжалостного, неостановимого уничтожения. Полнеба над этим жертвенным алтарем заволокло черным дымом, который медленно сносило в сторону алеющего восхода.

Ехали долго. Когда совсем рассвело, машина вывернула на шоссе, сплошь забитое беженцами. Здесь были те, кто шел с востока и еще вчера направлялся в город, которого сегодня уже не существовало. Они катили перед собой всевозможные тележки и коляски с одеждой, одеялами и продуктами. Были здесь и те, кому удалось выбраться из Дрездена этой ночью. Их отличала растерянность и почти полное отсутствие вещей. Некоторые были совсем легко одеты. Многие стояли группками по обочинам, прикидывая, что делать: возвращаться на пепелище или уходить из этого места навсегда. Пытаясь пробиться сквозь частые заторы, постоянно сигналили машины. Иногда движение полностью останавливалось. В такие минуты многие просились в кузов их грузовика, но водитель всем отказывал. Он кричал, что сейчас свернет и поедет вовсе не туда, куда им всем нужно.

Еще через час они въехали под сплошное покрывало из дыма. Солнце, которого и так не было видно из-за плотных облаков, и вовсе померкло. В одиннадцать часов утра, казалось, наступил поздний вечер.

Однажды их машина свернула на обочину и остановилась, хотя проезд был достаточно свободным. Вокруг творилось непонятное. Множество людей разбрелись в разные стороны и что-то собирали на земле. Водитель грузовика вышел из машины и тоже отошел в сторону. Когда он вернулся, в его руке было несколько коробочек с таблетками. Они были обожжены, но их содержимое почти не пострадало.

– Здесь повсюду лекарства! – крикнул шофер Ротманну – Люди бросились их собирать. Ну и дела!

Из кабины вылезла женщина, под расстегнутым пальто которой виднелась форма работницы Красного Креста. Ротманн с Антоном тоже спрыгнул вниз, разминая ноги. Отойдя немного в сторону, они действительно разглядели в траве разбросанные коробочки и бумажные ленты с таблетками. Те повсюду белели на грязно-серой траве, висели на ветках кустов. Вероятно, когда бушевал огненный смерч, их вытянуло ветром из разбитых окон какой-нибудь больницы или аптеки и так быстро вознесло вверх, что они не успели полностью сгореть. Потом всё это просыпалось дождем здесь, в пятнадцати километрах от центра города. Люди собирали всё, что попадалось им на глаза, чтобы потом обменять на еду или другие лекарства.

Как раз в этот момент послышался уже знакомый гул. Десятки человек распрямились и замерли с зажатыми в руках белыми коробочками. Все смотрели вверх в сторону горящего города. Через минуту до них донесся рокот первых разрывов, и вслед за этим над головами оцепеневших людей появились кресты многомоторных бомбардировщиков. Рокот усиливался, разрывы приближались, и чуткий слух многих уловил даже вой падающих бомб.

– Половина двенадцатого, – сказал Ротманн и, отыскав глазами водителя, крикнул, чтобы тот попытался убрать машину подальше от дороги.

В это время прямо над ними пронеслись несколько истребителей с белыми пятиконечными звездами на крыльях. Сотни людей проводили их взглядом, не зная, что делать – бежать в сторону далекого леса или надеяться на то, что летчикам хорошо видны красные кресты на крышах нескольких санитарных машин и то, что внизу нет никаких войск.

Самолеты появились снова. Они выстроились друг за другом в линию и стали пикировать на дорогу.

– Ложись! – крикнул Ротманн.

Дорога словно взорвалась одновременно во многих местах. Тысячи пуль крупнокалиберных пулеметов ударили по асфальту, придорожным кюветам и крышам автомобилей. Сотни килограммов стали взметнули в воздух пыль, комья земли и траву. В некоторых местах взорвались бензобаки и вспыхнул огонь. К поднятой пыли быстро примешался дым загоревшихся машин.

Антон упал лицом в уже посыпанную пеплом сухую траву и закрыл голову руками. Припав к земле всем телом, он ощутил ее дрожь. Это была агония красивейшего города страны, который расплачивался за двенадцать лет ее грехов. Его добивали безжалостно, как будто эту землю осудили на вечное проклятие и отныне навсегда запретили людям жить здесь.