весь смысл всего предметного, на его восхождение к пределу. Правда, что попутно с живописным развитием и слово разломило себя, разламывает и предметный свой образ представления, уходя по-за пределы ума и мысли, т. е. оно освобождается от представления и становится подлинностью беспредметной, или освобожденным «ничто».
Супрематическая беспредметность как неприложимое «ничто» – сущность и подлинность человека, всех его деяний. Живописец осознал, что его действия вне практической предметности могут жить, как живет природа.
Архитектура не осознает себя без целеполезного утилитарного приспособления, хотя существо ее вне утилитарное, оно разделяется с сооружениями вообще техническими. Можно разделить архитектуру на органические и технические сооружения инженерно-механические. Архитектура – элемент беспредметный, а сооружение – предметный.
В природе минуются все полезные соображения, подлинность мировая не задавалась целью построить нашу планету так, чтобы было удобно жить человеку. Не хочет ли инженер поправить ее невнимание? Основа инженерного сооружения – быть полезным, а архитектор добавляет к этому художественную сторону как подлинный смысл мировой подлинности, сущность которой лежала вне, т. е. в ней не было того веса, что можно было бы различать в весомых разницах, не было ни «куда», ни «откуда»; распределять вес негде в природе самой природы.
В этой равности и невыделяемости лежит, с моей точки зрения, вся непогрешимость и сущность мировой подлинности, в этом подлинный мир.
Чего же человек хочет достигнуть во всех своих проявлениях? Того же самого. Если при полном осознании одному-другому раздавая власть или вес, он заведомо делает грех, то стремится скрыть его под маской будущей равности и стать святым. Если он делает доброе дело, добрые дела делают личность святым, т. е. лишается человек своей личности, своего веса и власти.
В добром «любви и братстве» и в чем бы то ни было я вижу стремление к равенству, в другом смысле распределения веса. Архитектура, как и инженерия, ничем другим не занимается, как только распределяет вес в систему безвесия. И это подлинный, с моей точки зрения, смысл, в нем нет той причины необходимости как понимания чисто харчевого.
Всякий человек хочет сбросить с себя грех. Так, человек, создающий архитектуру, стремится снять тяжесть веса, построить его так, чтобы не чувствовать его на себе.
Во всякой отрасли человек всегда заботится об одном – сбросить с себя тяжесть, которую навлек на себя представлением. Перед каждым стоит вопрос в разных видах о разрешении весовой проблемы, и потому только возникают все предметные проявления как опыты распределения веса.
Отсюда вижу, что сущность всего идет к супрематической беспредметности как освобожденному «ничто».
Существует в человеке еще и другая устремленность, создание монументального сооружения; в особенности оно сильно в искусстве. Под монументальностью возможно разуметь действие – обратить собирание в один центр веса и расположить его так, чтобы он получил еще большую тяжесть.
В этом я усматриваю греховность. Монументализм – смысл или цель индивидуального сокрытия лика в целой своей культуре, и эту личную целостность он не хочет [распылять], не хочет равного среди множества, стремится противопоставить свой вес лику другому, а нагромождение веса мыслит простой цитаделью своего нерушимого «Я».
Монументализм таковой не только существует в искусстве, но и в каждой национальности, в каждой отдельной культуре, во всем том, что хочет себя оградить от разрушения. Разрушение последнего должно быть смыслом жизни каждого человека.
Каждая нация есть цитадель различий с сущностью единой, равной для всех. И в этом случае социализм в своих восхождениях имеет эту цель равности, а после и уничтожение и последней. (Чистая беспредметность.) Греховность всего в границах, и потому нация, общество, создающее государство, греховны в создании монументального ограждения как государства. Это грех политический – социалистический, строящий государства. Таковой же грех и во всех религиозных учениях, ограждающих свою подлинность перед достижением предмета как завершенного смысла сознания и цели в неравном с другими преимуществе.
Какого же достигают предмета? Достижение предмета может быть только одного – предмета равенства, безличия, т. е. момента внепредметного, в котором и заключить себя должно все как в предмете безвесия, в котором предмет как вес исчезнет. В этом вечный смысл движения человека, вышедшего из единства мировой подлинности, вышедшего из того состояния, которое не имеет представления ни о чем и потому не осознает предмета ни в прошлом, ни сегодня, ни в будущем, не знает смерти и не видит своего «Я» в своем бесконечно разном видоизменении видов, где нет оград защитных, нет ни нападающего, ни победителя.
Человек не соглашается с мыслью, что существует вне смерти как одна из мировых бессмертных подлинностей, боясь за свое сознание, за разрушение во мне моей цитадели, тогда когда в мировой подлинности этого не существует. Правда, в сознании человека есть уже представление о несмертном, но оно только осознается в мировой подлинности как бессознательной, может быть, материи. Но ведь человек – та же и от той же подлинности материя, и как вес должен раствориться и сотвориться вновь, как пар и вода, что в растворениях едины.
Возможно, что все стремления человека через весы смерти разрушают себя, приобщаясь к мировой подлинности; на весах его нет равенства, а «в неравном существует смерть». Если же в самой подлинности (с нашей точки зрения) существуют разрушения планет как нечто законченного (или незаконченного в своей культуре явления), наступает [та же] смерть, то возможно полагать, что и в ней весы несовершенны, и что она равна человеку, который строит свой лик и разрушает.
Но что из себя представляет всякий лик в человеке и в мировой подлинности? Представляет ли он нечто целое или же множественное, но единое?
Мировая подлинность есть «песок» в смысле малого, даже не бесконечно малого [ибо при бесконечно малом возможно бесконечно большое]. Таким образом, «подлинность» как песок (без «бесконечных») то рассыпается, то собирается, и он в себе, таким образом, имеет равенство и единство. И само разрушение не есть разрушение – будет ли это песок, уносимый ветром или же лежащий в кирпиче, он не потеряет своей единости, т. е. не потерпит катастрофы, и не увеличится и не уменьшится, и нет потому того места, которое было бы ему катастрофой. Вынести его куда-либо нельзя, рассечь и выделить тоже (и в этом совершенство, к которому стремится человек во всех своих проявлениях).
