Сбежать. Вторая попытка
Мы не виделись месяц. По разным причинам. Отмены репетиций. Его отъезды в Москву. Приезд жены с детьми сюда. Его простуда. Моя простуда. Мой день рождения. Естественно, без него. Его отъезды в Москву. Месяц, целый месяц. Я стала забывать, как он выглядит.
Через сорок пять дней – закончатся репетиции, они сыграют премьеру, он уедет домой, наш роман закончится. Зачем ждать сорок пять дней? С такой интенсивностью отношений роман надо заканчивать сейчас.
Последней каплей были два моих смс, оставшихся без ответа. Я нарушаю неустановленные правила: шлю ему сообщения, когда он в Москве. Вламываюсь в сердце семьи. Вынуждаю его к двуличности.
Скажем так, он гоняет с сыном по квартире новую машину, или они строят на полу железную дорогу, а тут приходит смс от питерской любовницы: «соскучилась, милый». Некомфортно. Неловко перед сыном. Хоть он пока и не умеет читать.
Или сидят они всей семьёй за торжественным обедом, жена разливает половником борщ по тарелкам, младший сын болтает ногой и стучит вилкой, старший думает, как бы слинять к компьютеру, любимый улыбается от полноты семейного счастья, и тут бренчит телефон смс-кой. Он бегло прочитывает, прячет телефон в карман. Жена хмурится: от кого? Он морщится: да, по работе прислали, завтра репетиция не в десять, а в одиннадцать. Настроение у него портится. Не к месту присланное «скучаю, милый» заставило соврать жене, а значит, нарушить семейную идиллию.
Я посылаю это сообщение по двум причинам.
Во-первых – неустановленные правила не установлены. Никто мне не запрещал писать на московский номер. А если бы запрещал, то неизвестно, чем бы всё это обернулось. Вокруг меня и так всё пространство опутано колючей проволокой: туда не ступи, того не делай, током убьёт. Вполне возможно, что на очередное ограничение я взорвалась бы многоступенчатой тирадой и хлопнула бы дверью. Так что неустановленные правила не установлены. А во-вторых – это мой маленький бунт. Я не хочу нарушать семейную идиллию, у меня нет цели врезаться ракетой в домашний очаг, но мне не нравится, когда меня выкидывают за борт. Не я начала эту женатую историю. (Я постоянно буду апеллировать к этому факту!) Если ты затеваешь роман на стороне, значит, готов к тому, что придется вертеться и подпрыгивать, стараясь и тут погладить, и там за ушком почесать.
В принципе, смс-ка – среди бела дня – не преступление. Я никогда не пишу ему по ночам. Окончи обед, пойди в ванную, может же человек после обеда пойти в ванную, вытащи украдкой телефон, быстро набери «я тоже, детка», не забудь закрыть защёлку на двери, не забудь закрыть защёлку! Забыл?! – А что ты тут делаешь? – Да эти все пишут, из театра… теперь репетиция не в одиннадцать, а в двенадцать. Задолбали уже.
Вот видишь? Ничего сложного…
А может, телефон лежит в спальне, на тумбочке у кровати. А любимый – за семейным обедом. И жена зашла в спальню затем, чтобы забрать с этой тумбочки его чашку, из которой он два дня назад пил чай, взять и помыть, наконец-таки, и налить ему туда компоту после обеда… А тут его телефон – пилип – «скучаю, милый»… И…
«И полетели ножи, и! стаи упреков…»
Она возникает на пороге кухни: можно тебя на минутку? И он, ничего пока не понимая, но чувствуя, всё, привет, не для того она меня зовёт, чтобы по голове погладить, хмурится на всякий случай, встаёт из-за стола… Она выводит его в коридор: не скажешь, что это?
И – телефоном об стену…
И он – вспоминая меня с нежностью: твою мать, Катя, какого рожна…
Но это, если она не очень умная. Или не очень сдержанная.
Но я верю в то, что она не дура. Мой любимый взял себе в жёны первоклассную женщину. Да и прожить с ним семнадцать лет бок о бок никакая дура бы не смогла.
Поэтому, когда она, потянувшись за чашкой на тумбочке, читает смс в телефоне мужа «скучаю милый», то, ни секунды не медля, нажимает функцию «удалить сообщение» и улыбается прекрасному дню за окном: скучаешь, сучка? – ну скучай, скучай…
И возвращается на кухню в прекрасном настроении.
В общем, мне не ответили. Я затаила обиду: какого чёрта, милый, а? Ты воспитываешь меня или болт забил?
Потом он приехал, я выказала фи, он не заметил или не захотел заметить, я опять выказала, он опять не заметил, и я подумала, ну что я, как последняя зануда, нужу, нужу – а почему ты мне не ответил? – а почему ты посмотрел на меня не так? – а почему сказал не то? Ну, разве так можно? Только настроение у обоих портится. А, если настроение портится, тогда зачем всё это? И пропустила мимо: всё хорошо, всё нормально…
Через неделю ситуация повторилась. Не то, чтобы я специально активизирую писательско-телефонную деятельность, когда он в Москве, просто было Прощеное Воскресение. И подумалось искренне и чисто: я много на него обижаюсь, я многое требую, пусть, не вслух, не в открытую, но я требую, я сержусь, я пытаюсь от него сбежать с первым встречным… много нервного, сердитого, больного во мне сидит. А всему причиною – любовь. Но любовь – светлое чувство. Все тёмное, что я испытываю, испытываю я от эгоизма собственного, от этого вечного «дай, дай, дай!», а не от любви. И вот думая про всё это, пишу ему в Прощеное Воскресенье: «Прости меня, милый». На московский телефон. Потому что он в Москве. Пишу и жду ответа. Какого? Да банального. «И ты меня прости». Дело не в прощении. Дело в сигналах: тук-тук, я у тебя есть, тук-тук, а я – у тебя.
А ответа снова нет. Нет, нет и нет.
И, по-моему, это уже хамство. Вернее, хамство, это когда не отвечают на смс посторонним людям. Пишет тебе кто-нибудь по работе: «Наконец-то я узнал твой номер, как дела?» Или приходит сообщение от одноклассника бывшего: «С добрым утром, Катя, хорошего тебе дня!» Вот не отвечать на такие сообщения – это хамство. Хотя – одноклассник бывший, разбудивший своим приветствием меня на час раньше будильника, раздражает до аллергии своей навязчивостью, а как выглядит этот кто-то по работе – я вообще слабо помню. Но я – отвечаю. Потому что человек проявил ко мне внимание, а я – не сволочь, чтобы из-за такого пустяка как полное к нему равнодушие – его обижать.
А не отвечать на сообщения – любимого и близкого – это значит, открытым текстом указать на его место в твоей жизни: вот там оно, твое место, за дверью, на коврике, и не маячь перед глазами.
Нет, любимый, я на коврик не пойду, но за дверь – выйду.
И не только за дверь, я спущусь вниз по лестнице, открою подъезд, выйду на улицу, и пойду долго-долго, далеко-далеко, только вы меня и видели.
