С помощью Фенички она быстро переоделась, размышляя, кого дворецкий подразумевает под псевдонимом «Громкий». Поправила прическу и, сердито повздыхав, спустилась вниз.
– А вот и наша Надежда Ивановна! – объявил Хомяков.
С кресла поднялся коренастый немолодой господин с аккуратно подстриженной бородкой, но Наденька смотрела не на него. Она не могла оторвать глаз от бронзового жетона с вензелями государя императора и императрицы в центре на голубой эмали. «Это же корреспондентский значок!..» – мелькнуло в голове.
– Василий Иванович Немирович-Данченко, – представил гостя Роман Трифонович. – Наш старый друг.
– Старинный, – улыбнувшись, поправила Варвара.
– Слышал о вас давно, читал вас недавно, – сказал известный всей России беллетрист и знаменитый еще по русско-турецкой войне корреспондент. – Очень рад знакомству. Позвольте пожать вашу руку, коллега. Гуляли по Москве?
– Мне нравится, когда работают с энтузиазмом. Это ведь тоже праздник, не правда ли?
– И самый искренний, заметьте. А как вам понравилось убранство нашей первопрестольной?
– Кажется… – Наденька на мгновение запнулась, – больше формы, чем содержания.
– Очень точное замечание, Надежда Ивановна, бьющее в цель, что называется. Очевидно, черта внешней неуклюжести – в самом характере всей русской природы. И не задавить ее никакими изобретениями американского технического гения. Пройдет, господа, девятнадцатый век, наступит век двадцатый, а наш Микула Селянинович останется все тем же мощным и добросердечным, но неповоротливым и корявым героем русской фантазии. Наденут на него фрак английского покроя и перчатки не существующего по размерам номера из французского магазина Кордье, научат и говорить на всех двунадесяти языках, а все-таки в самую вдохновенную минуту свою он вдруг так двинет плечом, что английский фрак расползется по всем швам и откроет миру все ту же скромную русскую косоворотку.
– Признайся, Василий Иванович, что ты только что цитировал самого себя, – усмехнулся Роман Трифонович. – Уж слишком вычурно, под стать московским декорациям.
– Не пропадать же хорошим сравнениям втуне! – весело рассмеялся корреспондент. – Надежда Ивановна меня понимает. Не правда ли, коллега?
Наденька кивнула и улыбнулась. Ей сразу же понравился неожиданный гость. Живой и непосредственный, хотя явно тяготеющий к монологам.
– В самом деле, что такое наша первопрестольная? – Василий Иванович испытал новый приступ красноречия, получив девичье благословение. – Холмы да холмы, кривые и узкие улочки да переулочки, примитивные мостовые, которые ремонтируют по два раза в год, а то и почаще. Ужасные, в полном смысле слова, азиатско-отчаянные пролетки с еще более отчаянными лихачами, а сюда вся Европа нагрянула да плюс еще и старый соперник – строгий и чинный Петербург. И чем же прикажете прикрыть средневековость первопрестольной? Проще всего – русско-византийским сочетанием красок. Синей да красной, да сусального золота побольше. А от всего вместе взятого возникает какой-то пряничный… – он пощелкал пальцами, подыскивая сравнение позабористее, – запах, знаете ли…
В дверях неожиданно появился Зализо.
– Господин Вологодов!
– Как раз к обеду, – сказала Варвара. – Распорядитесь, Евстафий Селиверстович.
Разговор возник за десертом, когда Хомяков спросил Викентия Корнелиевича о московских новостях.
– Расселение – моя головная боль, поскольку поручено именно им и заниматься. Посольства и представительства прибывают целыми поездами, все, естественно, требуют удобств, но, надо отдать им должное, за деньгами не стоят, платят, сколько запрашивают.
Французское посольство, например, сняло Охотничий клуб на весь май за двадцать две тысячи рублей.
– А рыбешку помельче в какой вентерь загоняете? – поинтересовался Василий Иванович.
– Сняли гостиницы. Кроме «Большой Московской», – «Славянский базар», «Континенталь», «Метрополь», «Петергоф». Меблированные комнаты ангажировали – «Кремль», «Княжий двор», «Свет», «Надежда». Сложнее с людьми, которые там проживали, а теперь оказались вынужденными переселяться на частные квартиры. Представляете, насколько в Москве сразу же взлетели цены на жилье?
– Да, уж москвичи охулки на руку не положат, – усмехнулся Роман Трифонович.
– К сожалению, владельцев охватила горячка – сдают квартиры по такой цене, чтоб она за месяц покрыла двухгодовой обычный платеж, – сказал Вологодов. – Разумеется, сразу же пошли жалобы, но что мы можем поделать?
– Верно ли говорят, Викентий Корнелиевич, что за комнату на Тверской, за которую до этого платили двадцать пять рублей в месяц, теперь требуют никак не меньше двухсот пятидесяти? – спросил Немирович-Данченко.
– Совершенно верно, Василий Иванович. Да что там! Представьте, что только за право смотреть из окна на проезд государя берут не менее пятнадцати рублей.
– Совсем народ обнаглел, – вздохнула Варвара.
Роман Трифонович рассмеялся:
– Первичный капитал сам в руки идет, ну и слава Богу! Разумно распорядятся – новые рабочие места получим, новых коммерсантов, а то и новых предпринимателей.
– А как же с духовностью?
– Духовность, Варенька, не в том, чтобы медяки нищим разбрасывать да бесплатными обедами неимущих старичков со старушками кормить. Истинная духовность, с моей точки зрения, в том, чтобы для бедных строить школы, дешевые дома, да хотя бы просто богадельни. А мы предпочитаем вместо этого церкви громоздить, хотя в Москве их и так уж сорок сороков.
– Да, Европа куда разумнее вкладывает деньги, нежели мы, – согласился Викентий Корнелиевич. – Что поделать, господа, такова традиция. Благодарю, Варвара Ивановна, благодарю, господа, обед был отменным. Впрочем, как и всегда. А меня извините. – Он отложил салфетку и поднялся. – Шестого мая, следовательно, уже в понедельник Их Императорские Величества прибывают в Москву на Брестский вокзал. И уж оттуда экипажами – в Петровский дворец, а посему дел у меня – выше головы, как говорится.
– Как это, должно быть, интересно, – вздохнула Наденька.
– Что именно, Надежда Ивановна? – живо откликнулся Викентий Корнелиевич.
– Переезд императора с императрицей в Петровский дворец. – Надя искоса бросила на Вологодова проверяющий взгляд. – Любопытно было бы посмотреть, такое случается раз в жизни.
– Это невозможно, Надя, – сказала Варвара. – Государя встречают только члены императорской фамилии и особо приглашенные на эту церемонию.
– Это действительно невозможно, – улыбнулся Вологодов. – Но для вас, Надежда Ивановна, я сделаю и невозможное.
И, поклонившись, тут же вышел. Точно вдруг застеснялся собственных высокопарных слов.
2
Утром Надя и Феничка опять встретились с Ваней Каляевым на условленном месте. Опять сеял мелкий нескончаемый дождик, было ветрено и прохладно, однако народу на улицах если и стало поменьше, то ненамного. А работы продолжались едва ли не еще энергичнее, нежели прежде, только что грязи изрядно прибавилось, да доски, через которые то и дело приходилось перебираться, стали теперь скользкими и неустойчивыми.
Молодые люди неторопливо двигались вместе с любопытствующими вверх по Тверской. Многочисленные разносчики лимонада и сбитня, пряников и конфет, пирожков и пышек, груш, яблок, лимонов и апельсинов перебрались с тротуаров под навесы крыш, а то и под леса, но зазывали еще настойчивее, чем прежде.
– Ладно, хоть не пристают сегодня, – говорила Феничка. – А то ведь прямо за рукава хватали.
– Не простудитесь, Ваня? – беспокоилась Наденька. – Весенний дождь прилипчив и холоден.
– Нет, что вы, Надежда Ивановна, я ведь всего лишь выгляжу хилым, а на самом-то деле совершенно здоров, – обстоятельно объяснил Ваня. – А Москва, оказывается, и в дождь интересна. Знаете, только теперь и понял, что имел в виду Пушкин.
Они как раз вышли на Страстную. Вероятно, поэтому Иван и вспомнил о каких-то пушкинских словах.
– Что же именно?
– Он говорил, что Петербург – прихожая, а Москва – девичья. В девичьей и в дождь весело, а в прихожей и при солнышке неуютно. В его дневниках есть такая запись, а я домашнее сочинение по этим дневникам писал, когда сдавал экстерном в гимназии.
– И как же вы назвали свое сочинение?
Каляев застенчиво помолчал. Но решился:
– «Неспетые песни». Глупо, конечно. – Он поднял голову, глянул на памятник. – Вы уж простите, Александр Сергеевич.
– Совсем не глупо.
– Вы так считаете? – оживился Каляев. – Знаете, Надежда Ивановна, я из того исходил, что гений никогда не успевает пропеть всего, что рождается в его душе. Он оставляет нам лишь незначительную долю того, чем был переполнен, как море. Может быть, отсюда и последние слова Гамлета: «Дальнейшее – молчание»? Ведь принц Датский не смерти боялся, а – безгласия.
