Воронов машет мне рукой, подзывая к себе, и ставит меня к пульту управления подъемом ракеты. Я включаю двигатели, левой рукой берусь за штурвал гидравлики, а правой работаю реостатом. Я совершенно не задумываюсь над этими операциями, только слежу за стрелой, которую поднимаю мощными гидравлическими домкратами. Сержант, отрабатывая со мной на тренажере комплекс действий по подготовке к старту ракеты, довел мою работу до автоматизма. Стрела идет вверх, идет ровно, без рывков и колебаний. И когда она достигает вертикального положения, я тросами отрываю от платформы многотонный стол, с которого должна стартовать ракета. Я направляю его на торчащие из бетона болты и с помощью «номеров расчета», то есть бойцов, пропускаю эти болты в специальные отверстия в днище стола и ставлю. Мощными гайками стол намертво притягивается к бетону, и к нему подкатывается тележка с ракетой. К тележке цепляются те же тросы, на которых опускался стол, и я начинаю подъем. Задача у меня простая — поставить ракету на стол. Однако и на тренажере, и на практических занятиях далеко не каждому, в том числе и офицеру, удавалось поднимать эту многотонную махину без рывков и раскачки. А при работе с боевой ракетой, вооруженной атомной боеголовкой, рывки и раскачки вообще недопустимы. Вначале я веду подъем достаточно быстро, а потом расчетливо — сантиметр за сантиметром. Я почти не гляжу на приборы, я нутром чувствую, как идет подъем. И вот ракета на столе!
Когда много времени проводишь с ракетной техникой, как-то совершенно забываешь о ее назначении. И только иногда, зацепившись взглядом за красавицу-ракету, вдруг понимаешь: да ведь это же смерть! Ее головная моноблочная ядерная мощность 300 килограммов. А дальность стрельбы — 1200 километров.
Полукругом около меня стоит начальство во главе с генералом Ивановым. Я вижу, как сходит напряжение с их лиц и появляются улыбки. Генерал, важно покачивая плечами, подходит ко мне, пожимает руку и говорит:
— Молодцом! Думаю, что и дальше будете служить с тем же усердием.
Мне тогда казалось, что Воронов рад моему успеху больше, чем я сам. С искрящимися глазами он подбегает к комбату:
— Захар Александрович, кто прав? Я вам сразу говорил, что Якушин поставит эту дурочку! Чутье у него. Можете меня хоть сегодня демобилизовывать!
Но комбат лишь чуть заметно улыбается. Только Воробьев стоит молча, и мне кажется, что смотрит он на меня с затаенной завистью.
Дальше ракету доводят до ума винтовыми домкратами, опускают рабочие площадки, осуществляют заправку, проводят контрольные проверки и т. д.
Ученья заканчиваются в день запуска Советским Союзом второго искусственного спутника земли с собакой Лайкой.
Глава XVI
Перед Новым 1958 годом клуб выдраен и вычищен до блеска. В фойе стоит огромная, чуть ли не до потолка, наряженная елка. Отовсюду свисают гирлянды. серебристые звездочки и снежинки… А вот и то, что я ищу — новогодняя стенгазета. Я ее внимательно просматриваю, но своей заметки, над которой столько мучился, не нахожу. Расстроенный, я иду за кулисы.
Мне сегодня предстоит еще петь в концерте нашей и колхозной самодеятельности. Однако минут за пятнадцать до начала концерта меня находит Понько, дает газету «Красная Звезда» и говорит:
— Здесь вас напечатали. Поздравляю!
Я растерянно смотрю на замполита, дрожащими руками беру газету, раскрываю ее, но как ни напрягаю зрение, разглядеть ничего не могу.
— Спрячьтесь куда-нибудь и спокойно почитайте, чадо вы мое, — улыбается полковник. — Материал большой, не на ходу же читать.
Я иду в костюмерную, ставлю за платяной шкаф табурет, сажусь на него, прислоняюсь спиной к стене, закидываю ногу на ногу, снова раскрываю газету и наконец нахожу главное. В самом низу справа стоит моя фамилия. И тут ко мне подбегает Евстратов, ведущий концертной программы:
— Нашел время газеты читать! Сейчас твой номер.
Пою я на этом концерте с таким подъемом, что завожу весь зал, и зрители меня долго не отпускают.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
После концерта танцы. Я вхожу в зал и приостанавливаюсь в дверях, чтобы оглядеться. Да, зал из тех, куда ходят офицерские жены и деревенские девчата, чтобы показывать свои наряды.
Танцы открывает баянист из сельской самодеятельности. Репертуар у него древний и танцуют все вяло, медленно, враскачку. Но вот появляется недавно созданный вокально-инструментальный ансамбль части, и его ритм штопором ввинчивается в зал. Через несколько мгновений зал начинает раскаляться и дымиться и, повторяя ритм, как бы взлетать вверх, и падать, и снова взлетать, и ломаться, раскачиваться, топотать, подпрыгивать, поводить мускулами плеч, шеи, сгибать и разгибать руки. О, как отплясывают офицеры и их жены, солдаты и сельские девчонки, пронырливые пацаны!
Глуховатым, шелестящим звуком гортанно вступает труба и зовет бог знает куда, умирают и возрождаются саксофоны, ударник частит так, что сердце выпрыгивает.
В светлом костюме, черной рубашке и бирюзовом галстуке на авансцену выходит капитан Капустин. Комбат убивает меня своей манерой исполнения. Что он творит?! Я поражаюсь! Его хриплый лесной надорвано-прекрасный, жаждущий то ли любви, то ли крови голос с ходу берет власть над всеми присутствующими. Он, как волшебник, превращает людей в комки невероятной энергии, которая могла бы поднять в космос любую самую могучую ракету.
В толчее танцующих несколько раз мелькает удивленное и как бы светящееся лицо Ирины, то возникая, то исчезая в бешеном потоке. А потом библиотекарь оказывается со мной рядом и говорит:
— Ну, что Ген… Давай, а?
Я молча киваю. Давай так давай. Делов-то. В кирзовых сапогах танцевать далеко не фонтан, и я изображаю этакого парня с рабочей окраины. Я иду сзади нее вразвалочку, покинув раздевалочку, как бы без особого энтузиазма, а Ирина впереди, широко улыбаясь. Библиотекарь тоже умеет здорово танцевать. И не так бойко и разухабисто, с различными вихляниями, а очень точно, легко, красиво, чувствуя любой, самый незначительный толчок ритма. Хорошо с ней танцевать.
Мы не танцуем и пяти минут, а многие уже обращают на нас с Ириной внимание. Постепенно нас окружают знакомые солдаты с девчонками из деревни, а затем и офицеры с женами. Ирина вскидывает на меня глаза и начинает танцевать еще смелее и энергичнее. Она ощущает красоту своего тела, его неотразимость.
И тут, откуда ни возьмись, появляется Воробьев. Вид у него жалкий: нос и уши красные от мороза. Он не может говорить, задыхается, губы дрожат. Библиотекарь в смущении опускает глаза. Улыбку на ее лице сменяет явная растерянность. Старший лейтенант грубо берет ее за руку:
— Пойдем!
Ирина, чуть не плача, оглядывается, как бы ища поддержки. Но круг сразу же распадается. Концерт окончен. Лишь я стою рядом.
— Пойдем! — повторяет Воробьев и тянет библиотекаря за собой, зыркая на меня. И я вижу в его глазах явную угрозу.
— Отпусти, я сама пойду. — Ирина вырывает руку. Зубы у библиотекаря выстукивают мелкую дробь. Она борется с истерикой, стараясь взять себя в руки, но вдруг, зарыдав в голос, выбегает из зала.
Однако после новогоднего вечера я снова провожу все свое свободное время в библиотеке. Но теперь это оправданно и законно. Я, как корреспондент, работаю в ней. Полученный через неделю гонорар за материал в газете подкрепляет мои тщеславные замыслы о будущей журналистской карьере. Я начинаю регулярно писать не только в «Красную Звезду», но и в другие газеты и журналы о передовом армейском опыте, и довольно часто, хотя не так уж и регулярно, находить под заметками подпись: «рядовой Якушин». Ухитряюсь я бывать и в «апартаментах» Ирины.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
В читальном зале я могу долго молчать и как бы не замечать библиотекаря, а потом неожиданно радоваться, что она рядом. У окошка я что-то пишу, просматриваю журналы и газеты, а Ирина сидит за столом, и всегда нам есть о чем поговорить.
С ней мне все важно, все необходимо, даже неинтересное интересно. С ней я забываю, что я солдат. Она схватывает все мгновенно и все понимает почти с полуслова. Я декламирую ей наизусть целые куски из комедии Грибоедова «Горе от ума», стихи Баратынского и Вяземского. Порой читаю и свои.
