— Здесь, — вдруг сказал Джимми и резко свернул в сторону.
Это была не дверь в полном смысле слова, а полуразвалившееся окно, и кто-то приставил к нему доску в качестве пешеходного мостика. Но сейчас в ней уже не было большой необходимости, такая гора мусора и отбросов выросла рядом, и если у вас крепкий желудок и высокие ботинки, то вы могли бы шагнуть в окно прямо с улицы.
— Смотрите не поскользнитесь, — предупредил Джеймс и пошел впереди. Он подал мне руку. Через мгновение мы оказались в почти темной комнате, и я услышала какое-то шевеленье на полу у моих ног. Как только мои глаза привыкли к темноте, я увидела в комнате еще четырех человек.
Девушка примерно моих лет лежала прямо на полу, на старой мантилье, укрытая грязным пальто. Рядом с ней стояла большая глиняная кружка. Ее волосы, от природы красивого каштанового цвета, были неимоверно грязны и кое-как заколоты сбоку. Глаза, видимо еще накануне обведенные черной краской, слипались от сна, а щеки были странно красного цвета, наверное, нарумяненные. Она была худая-худая, будто никогда в жизни не ела досыта.
— Это Джули, — сказал Джимми, и всякий бы расслышал любовь и гордость, звучавшие в его голосе.
— Привет, — спокойно сказала я. — Я — Джулия Лейси. — И, произнеся это, я вдруг осознала, что у нас с ней одно имя. Возможно, она была на год моложе меня и ее назвали в честь наследницы Лейси, как это было принято в Вайдекре. Она приподнялась на локте и хмуро глянула сначала на Джеймса Фортескью, затем на меня.
— А, — без всякого выражения обронила она. — Джимми говорил, что вы придете. Но я не поверила. — С этими словами она потянулась за кружкой и отпила из нее большой глоток.
— А это Нат, — сказал Джимми.
Мальчишка, весь черный, как африканский негр, встал со своего места и подошел к нам. Он был чуть выше, чем Джимми, но примерно того же возраста. В темноте комнаты я едва могла разобрать его черты и видела только блестящие ярко-голубые глаза, странно сиявшие на чумазом лице.
— Он трубочист, — объяснил Джимми. — Он не может говорить из-за сажи в горле. Он потерял голос, кажется, прошлой зимой, да, Нат? — Мальчик энергично закивал. При этом туча сажи поднялась над его головой. — Но теперь он становится слишком большим и не может выпрямиться ни в одной трубе. Так что скоро он останется без работы. А без голоса он не сможет даже просить милостыню.
Нат опять кивнул и направился к кипе старых газет, лежавших на полу. На какую-то минуту я подумала, что он хочет показать мне какую-то новость, написанную там, но потом с ужасом поняла, что это его постель. Он порылся в них и вернулся к нам, протягивая мне какой-то предмет.
— Это его камешек, — сказал Джимми в объяснение. — Когда его забрали из Экра, мать сунула ему этот камешек с общинной земли на память о доме. Вы видели такие камешки? Там у нас?
Я взяла маленький с острыми краями камешек в руку и осторожно сжала его, стараясь сдержать слезы.
— Да, видела, — ответила я. Конечно, я помнила камни нашей общинной земли: с внешней стороны они были белые, как раковина, а внутри темно-красные и блестящие. Маленькое напоминание о родном доме. Я бережно вернула его обратно.
— Чей сын Нат? — спросила я.
— Он сын Тома Бруера, — ответил Джимми. — Его отец работал в Мидхерсте на пивоваренном заводе, но потом его выгнали из-за того, что он из Экра. Они еще живут там?
Я посмотрела на Ната. Он выглядел совершенно безразличным, будто еще много лет назад крепко усвоил, что семья отказалась от него и ему надо отказаться от них в свою очередь. И при этом без всякой обиды.
— Живут, — сказала я и вспомнила дом под падающим шпилем церкви. — Теперь у них новый коттедж в Экре. Сейчас он как раз строится. И дома у тебя есть две маленьких сестренки и братик.
Нат опять кивнул угольно-черной головой, как бы говоря, что эта новость интересна, но жизненной важности она не имеет.
Легкое движение в углу комнаты внезапно привлекло мое внимание.
— Это Рози Денч, — сказал Джимми. — Она опять болеет.
Я сделала несколько осторожных шагов к куче тряпья на полу и остановилась. Около головы девочки на белоснежной простыне, столь странной в этой грязной комнате, лежала пара самых изысканных перчаток, которые я видела в своей жизни. Каждая перчатка была покрыта вышивкой: прекрасный розовый цветок распускался там, где должно быть запястье, и по меньшему цветку было вышито на каждом пальчике перчатки. Такой тонкой работы я не видела никогда в жизни.
— Кто это вышил? — спросила я в изумлении. — Это прекрасно.
— Это моя работа, — ответила девочка хрипло и слегка приподняла голову от тряпки, на которой лежала. Ее лицо было очень бледным, а губы казались кроваво-красными от болячек на них. — Когда станет чуть светлее, я буду вышивать их дальше. Я сдаю их в магазин миссис Вилльямс. Мне платят очень хорошо, потому что я сама придумываю рисунки. Мне не нужны нарисованные образцы. — Тут она замолчала, закашлявшись, и отвернулась от перчаток, прижав к губам уголок рваного платья, которое было надето на ней. Присмотревшись, я увидела, что он окрасился чем-то темным.
— Я знаю этот магазин, — сказала я. Мы с мамой собирались купить там перчатки, но я нашла, что он слишком дорогой, и мы ничего не купили. Одна пара перчаток там стоила пять фунтов. «Но эти деньги можно заплатить за целый месяц бригаде пахарей», — запротестовала я. Мама рассмеялась такому сравнению, но перчатки мы купили в другом месте.
— Они платят мне пять шиллингов, — с гордостью продолжала Рози. — Целых пять шиллингов. И если освещение хорошее, то я успеваю вышить одну пару перчаток всего за три недели.
Я не сказала ничего. Абсолютно ничего. Я перевела взгляд с изысканной перчатки на бледное лицо девочки из Экра, и вышитая роза перестала казаться мне прекрасной. Она была похожа на паразита, питающегося плотью этого ребенка.
— Ты из семьи Денчей? — спросила я тихо. — Клари Денч — одна из моих лучших подруг.
— Да? — переспросила она. — Мы с ней сводные сестры. У нас один отец, но он никогда не был женат на моей матери. Когда она умерла, я стала жить с Клариной матерью в их коттедже. Но когда приехал мистер Блайт, им пришлось отдать меня ему. Слишком много ртов было в семье. Я не виню их за это. Кроме того, приходский надзиратель сказал, что каждый ребенок, которого он выберет, непременно должен уйти с ним.
— Я пришла, чтобы забрать вас домой, — сказала я. — Экр сейчас совершенно другой. У всех есть работа. Домой вернулся Ральф Мэгсон, и он управляет имением вместе с моим дядей, Джоном Мак-Эндрю. В будущем году мы ожидаем получить прибыли, и Экр будет иметь в них долю. Не в виде жалованья, а настоящую долю, по справедливости. Вчера вечером я написала Ральфу Мэгсону, что встретила Джимми. Можно сегодня я напишу, что вы вернетесь домой?
