К. Значит, вы считаете, что есть возможность такой барьер поставить?
К-М. Захотим – будет возможность, не захотим – не будет. Почему же такая возможность есть у Вьетнама или Тайваня, а Россия должна вымереть. Это полная чушь, просто людей оглушили идеологическим и психологическим ударом.
Конечно, вьетнамцам и китайцам легче, там люди не так проникнуты европейским образованием, и они этих змеев-соблазнителей просто не понимают, смотрят на экран тупо, и гипноз их не берет. Кролики другой породы, не понимают удава. С какой, мол, стати мы будем становиться придатком этих красноволосых варваров? Они извернутся, но к себе в душу не пустят. Американцы даже оккупировали Японию, пытались даже заменить иероглифы на латинский алфавит. Японцы кланялись да улыбались, но так и остались японцами.
К. Сейчас наши академики утверждают, что русские должны перейти на латинский алфавит – глобализация того требует.
К-М. Это «не наши» академики.
К. Вы, Сергей Георгиевич, да и покойный В.В.Кожинов, все время говорите о сложном противостоянии Россия—Запад. Но ведь сейчас все большую роль в мире начинают играть именно страны Востока – Япония, Китай, Индия. Не становится ли сегодня более актуальной «угроза с Востока»? Угроза для существования России в геополитическом смысле.
К-М. Когда страна больна, всякий сосед стремится что-то у нее урвать. О нашем нынешнем больном состоянии надо говорить особо. В этих условиях конечно надо охраняться от самых прямых и актуальных угроз – с любой стороны. Но и В.В.Кожинов, и я, мы говорим больше о цивилизационном пути России, и проблема его продолжения, то есть сохранения нашего культурного «генотипа», никак не исчерпывается периодами болезни. Возможно, как раз в периоды нашего видимого здоровья и силы, в 70-е годы, мы оказались именно в цивилизационном смысле очень уязвимы.
К. Я тоже имею в виду не сиюминутные опасности, а угрозы XXI века. Много говорилось о том, что в этом веке главные угрозы будут исходить с Востока – от Китая, от ислама.
К-М. Все эти «угрозы» и идеологии «цивилизационных войн» проектируются на Западе. Им нужно создать образ врага, чтобы сплотить «золотой миллиард» непонятной и страшной угрозой. Для этого они организуют и «исламских террористов», и Бен Ладена изобретут, и Басаева с Хаттабом вооружат со складов. Пока что это организуется и контролируется теневыми хозяевами мира. Если Россия утратит свою силу и волю, ее, конечно, эти шакалы разорвут. Мы это прекрасно на примере Югославии видели – там целую свору таких отечественных шакалов науськали, и каждому дали свое знамя. И демократы появились, и исламисты – хотя и Корана в руках не держали.
Но из всего этого не следует, что с Востока исходит угроза для России как цивилизации. В восточных философии и идеологиях нет пафоса униформизации, изживания культурного разнообразия. Ни китайцу, ни индийцу и в голову не придет мечтать, чтобы шведы приняли индийский или китайский образ жизни. Напротив, мессианизм Запада основан на идее, что только Запад идет по «столбовой дороге цивилизации», а все остальные отстали или уклонились. Они должны на эту дорогу «вернуться», и тех, кто сопротивляется, надо наказывать. Такова, мол, «ноша белого человека». Именно идеология евроцентризма (А.А.Зиновьев предлагает слово «западнизм») прямо угрожает культурному разнообразию – и в этом смысле прежде всего России.
К. Вернемся к советской истории. Что бы вы назвали главными достоинствами советского строя и что было его слабыми сторонами? Можно ли было от них избавиться?
К-М. Вообще, на всех поворотах советской истории, вплоть до сравнительно благополучных 70-х годов, выбор делался под угрозой действия могучих внешних сил. Первой, самой приоритетной задачей было выживание страны и народа. Поэтому при всех издержках, неудобствах и даже страданиях, которые причиняло людям принятое решение, оно оценивалось именно по этому критерию. Еще Менделеев сказал, что Россия вынуждена жить бытом военного времени. Вынуждена! Никто же не предпочтет жить в окопе или казарме, если это не вызвано необходимостью. Тогда это понимали, а теперь многие забыли.
В целом и культура народа, и хозяйство, и политический режим советского общества устроились так, что по этому главному вопросу вырабатывались, обдумывались и поддерживались верные решения. Ресурсы для их выполнения собирались и через механизмы государства, и через «молекулярные» механизмы всего народа. В этом был источник большой силы советской цивилизации.
Пожалуй, первый большой сбой произошел как раз при выходе из «мобилизационного состояния», при Хрущеве. Это была очень трудная задача – изменить тип системы, набравшей большую инерцию. С 1917 г. жили «военным бытом», а тут надо было проводить «демобилизацию и конверсию». Точнее, приспособление к войне совсем иного типа – к холодной войне. Тот тип тоталитарного образа жизни, который был необходим для войны и восстановительного периода, был уже не нужен и неоправдан.
Из него стали выходить, но при этом были сделаны крупные ошибки, наломали много дров – именно из-за «незнания общества, в котором живем». И упрекать кого-то трудно, потому что теоретически проблема такого поворота была совершенно не разработана.
Вспомним хотя бы, как была начата «десталинизация». Сегодня видно, что та бригада деятелей КПСС, которая готовила эту программу, просто не понимала тип советского государства. То, как они провели «разоблачение» Сталина, нанесло тяжелейший удар по СССР, который вовсе не был неизбежным. Они впрыснули яд, который вышел гноем во время перестройки. И дело даже не в том, что лично Хрущев был не на высоте – и он, и его окружение просто не понимали, что они делают.
Точно так же мы аплодировали Горбачеву – не понимая, какие важнейшие устои нашей цивилизации он подрезает. В этом было наше слабое место, и слабость эта была почти смертельной: теория, в понятиях которой мы видели наше общество, совершенно этому обществу не соответствовала. Мы шли в опасный поход с картой совсем другой местности.
К. Но ведь накопилась огромная усталость от страшных перегрузок, надо было из мобилизационного состояния выходить.
К-М. Конечно, в этом нет сомнений. Проблема – как это делать. Сделали плохо. Сходная проблема стояла и после гражданской войны, при переходе к НЭПу, но тогда подошли к делу очень внимательно и осторожно. Теперь же, в 60-е годы, «выход из тоталитаризма» приходилось делать в исключительно сложных условиях смены поколений. Если до этого господствующим типом советского человека были люди, воспитанные в крестьянской общине и большой семье, на опыте знавшие голод и общую беду, то теперь пришло поколение людей городских, не испытавших народных бедствий на личном опыте.
До 60-х годов можно было сказать, что «народ и партия едины» – в том смысле, что имелось общее и невысказанное согласие в том, что надо устраивать жизнь по принципу «сокращения страданий». Новые поколения более или менее резонно считали, что уже можно строить жизнь по принципу «увеличения наслаждений». Представления о массовых страданиях у них уже были абстрактными. Ведь советский строй к 60-м годам успешно ликвидировал главные источники массовых страданий – безработицу, голод, невежество, широкую преступность, эпидемии и т.д. Возникла тяга к благосостоянию, требовался существенно иной тип жизнеустройства – в рамках принципиально советского строя.
Возник разрыв и взаимное непонимание поколений, а также отрыв политического руководства страны от наиболее активной и образованной части общества. Мы бы пережили это недомогание, но в части интеллигенции уже стал созревать антисоветский проект, который получил поддержку противников СССР и холодной войне. С такой коалицией советский организм не справился – недомогание перешло в болезнь, которая развивалась подспудно и плохо нами понималась.
К. Какой же все-таки главный урок советского строя?
К-М. Прежде всего, он показал на опыте, что можно устроить жизнь большого и сложного общества на принципах солидарности, а не конкуренции. Раньше это было лишь утопией, мечтой. Второй урок: можно устроить совместную жизнь народов без эксплуатации и угнетения одного народа другим. И такой строй позволяет создать мощное хозяйство и государство, способные в тяжелейших противостояниях ХХ века надежно охранить народ и культуру, не утратить суверенитета над важнейшими системами жизнеобеспечения страны (банками, промышленностью, природными ресурсами). Третий урок: при таком строе можно так вести хозяйство, что при еще сравнительно невысоком уровне индустриального развития можно обеспечить народу приличный уровень потребления и устранить тяжелую массовую бедность, социальные причины массовой преступности и тяжелые социальные болезни.
