— Ну, можно их перестрелять… — начал я.
Кто-то из коллег фыркиул.
— Конечно, можешь, — расцвел в улыбке Уилкинз. — Но сложность в том, что, начиная стрелять, ты не знаешь, кого расшевелишь и кто начнет стрелять в ответ. Подобные революции заходят в тупик. Вспомни, как Керенский меньшевики начали революцию в России в 1917-м? Конечно, когда дым рассеялся, царь и его окружение были не у дел. Но не у дел были и Керенский с меньшевиками. Их либо поубивали, либо, э-э, выпороли. У дел были большевики.
— Да, это правда, — кивнул я с весьма задумчивым видом, хотя, честно говоря, ни о Керенском, ни о меньше… — или как он их там назвал — я никогда не слышал.
— Конечно, — продолжил Уилкинз, — прецеденты случаев насилия как метода борьбы обязательно можно найти. В своей «Золотой ветви» Фрэзер[33] рассказывает о некоем древнем короле-жреце с озера Нимай, который терял свое положение только после того, как кому-то удавалось прокрасться в окрестностях его храма и стащить из старого дуба веточку бедой омелы. Тогда вор получал право сразиться с «королем-жрецом». Если он побеждал, то становился новым главой епархии.
Он скривил лицо в фальшивой гримасе.
— Позже, понятно, насилие было присуще эксплуатируемому большинству, которое выходило на улицы, возводило баррикады и разделывалось с последователями старого режима. Тому пример — Французская революция. Или Американская, которая от нее отличается лишь немногим, по крайней мере ее лидеры являлись лучшими представителями колоний.
Тот, что нервничал по поводу времени, нетерпеливо шевельнулся.
— Затем, — Уилкинз заторопился, — настало время выборов. Во всяком случае в Англии именно так была изменена вся социально-экономическая система. Конечно, по прошествии продолжительного периода времени.
От феодализма шаг за шагом пришли к капитализму. Насилие время от времени имело место, но единой кровавой революции, как в других странах, там не было. Остатки феодализма, такие, как палата лордов и королевская семья, сохранялись еще веками, но феодализм per se[34] был определенно упразднен.
Чем дольше он говорил, тем меньше я понимал, о чем.
Он скривил губы в очередной гримасе.
— Затем, конечно же, существовали правительства, навязанные извне. Отличный пример — вторая мировая война. Но народы Чехословакии, Польши и Восточной Германии так и не привыкли к советской модели коммунизма. Югославия, которая совершила свою собственную революцию, приспособив ее к местным условиям, достигла гораздо большего. С другой стороны, Греция являет собой пример еще одной неудачной попытки навязать правительство извне. Там партизаны в очень похожей на югославов Тито манере вышвырнули нацистов из страны, но сначала британская, а потом американская помощь позволили старому режиму вернуться. И в последующие двадцать лет Греция пыталась выпутаться из положения, подобно Польше и Восточной Германии. Люди в целом были связаны. Принесла ли им адаптация коммунизма к местным условиям какую-либо пользу — вопрос спорный. Но факт остается фактом — жили они хуже югославов, несмотря на неимоверные усилия Запада по оказанию помощи.
— О Господи, Уэнти! — воскликнул с отвращением один из его коллег. — Где ты все это выкопал?
Уэнтуорт Уилкинз испепелил его взглядом.
— В качестве хобби я выбрал историю революций. Настоящую историю, а не кашку, которой мы кормим простофиль. И учитывая наше положение, на твоем месте я сделал бы то же самое.
Он повернулся ко мне.
— В любом случае провести Счастливчика нам бы не удалось, даже если бы мы очень захотели. Он один из нас. А значит — в высшем эшелоне.
— Давай заканчивать, Уэнти, — поторопил тот, что был с часами. — Меня ждет ракетоплан. Хотелось бы убедиться в настроениях мистера Майерса, но у меня, назначено заседание комитета в Денвере и через час оно начнется.
Уилкинз, немного раздраженный, вновь обратился ко мне:
— Я клоню к тому, Счастливчик, что необходимо разработать новый метод захвата власти. Ни один из старых в нашей сегодняшней ситуации непригоден. Насилие с современным оружием под рукой слишком непредсказуемо. Вопрос о новой социоэкономической системе, навязанной извне, учитывая, что ничего хорошего они навязать не склонны, отпадает.
Необходимо было что-то сказать, иначе я выглядел бы совсем глуповатым. Поэтому я поспешил спросить:
— А что не так с выборами?
— Хм-м, — задумчиво посмотрел на меня Уэнтуорт Уилкинз. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но мы тебя обогнали, Счастливчик. Что неудивительно, поскольку мы работаем над этим уже очень долго. Ты, очевидно, осведомлен, что выборы в старом, классическом смысле слова себя изжили. Мы и не хотим возврата к выборам в старом смысле слова. Ведь всякое может случиться, когда с помощью наших долговременных кампаний все старые ценности почти полностью обесценены. Но ты, конечно, подразумеваешь выборы в новом смысле этого слова?
— Конечно, — сказал я. А что я мог еще сказать?
— Мы это используем. Как ширму. Мы долго работали, чтобы вселить в избирателей апатию. Теперь, чтобы выиграть выборы, вовсе не нужно иметь большинства голосов среди избирателей. Достаточно иметь большинство среди тех, кто действительно ходит голосовать. Сделай оппозицию безразличной, зарази энтузиазмом своих приверженцев — и ты выиграл выборы. Даже если «твои» составляют лишь пять процентов от общего числа избирателей.
Я чувствовал себя так, как если бы опоздал к началу разговора. Или опоздал, или как если бы каждое третье предложение опускалось. Я вернулся к своей старой тактике — рот на замок и умный вид.
— А это, мой мальчик, равнозначно тому, что мы победим с помощью циничного безразличия со стороны населения. Мы победим потому, что отныне всем все стало до чертиков.
Я постарался, чтобы мои глаза не раскрывались слишком широко.
— Грядет день радикального центра, — сказал он с удовлетворением. — Нации равно наплевать и на правых радикалов, и на левых. Более того, их вообще меньше всего волнует, кто возьмет в руки бразды правления. Они слишком заняты, живя согласно новому моральному кодексу.
— «Уматывай, Джек, и без тебя все в порядке», — пробормотал один из его дружков. Другой холодно улыбнулся и сказал:
— Или «если я не воспользуюсь преимуществом ситуации, это сделает кто-то другой».
Уэнтуорт Уилкинз, уловив общее настроение, добавил:
— «Уделай соседа прежде, чем он это сделает с тобой».
Они посмотрели на меня.
— Вы подразумеваете что-то вроде, — я проглотил ком в горле, — «никогда не суйте булыжник сосунку»? Все трое рассмеялись.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
