— Я не смогу вечно оставаться в твоем распоряжении. Это ведет в никуда. И это меня расстраивает.
— Что именно тебя расстраивает? По существу?
Месье склонился ко мне, его длинная рука нервно пробежала по моему животу до самого лобка, с невероятным и безотчетным осознанием каждого изгиба, каждой выпуклости. Закрыв глаза, можно было представить себя в полумраке кабинета психиатра, не слишком придерживающегося протокола.
— Я…
Я внезапно осеклась. Мое горло сжалось как кулак, и я спрятала лицо в подушке. Месье взял меня пальцами за подбородок, но я плакала, понимая, что через несколько секунд у меня из носа потекут сопли, глаза опухнут, — мне только этого и не хватало.
— Не трогай меня! — запротестовала я, тщетно надеясь, что раздражение скроет звук плача, мое пока негромкое сопение, но одним-единственным движением он прижался ко мне всем своим длинным теплым телом, схватив ладонями мое лицо.
— Что случилось, детка?
— Перестань называть меня деткой. Ты всех так называешь.
— Но что тебя так расстроило?
— Неужели со своим блистательным умом ты до сих пор этого не понял?
— Я плохо тебя знаю, Элли.
Не имея возможности отвернуться, я всеми силами избегала его взгляда, надеясь скрыть от него слезы и готовые рассопливиться ноздри. Но Месье продолжал.
— Я не имею ни малейшего представления о том, что творится в твоей голове. Чего ты ждешь от других, какой хотела бы быть сама, чего ожидаешь от меня.
— Это твоя вина, я…
— Я знаю, милая, — перебил меня Месье, целуя в лоб, потом в кончик носа.
— Если бы ты дал мне время, я бы тебе все рассказала о себе. Ты смог бы узнать меня лучше, чем все остальные, — безудержно разрыдалась я, и поцелуй, которым он попытался меня успокоить или заставить замолчать, был соленым. — Меня расстраивает, что я никогда не могу до тебя дозвониться, что ты никогда не отвечаешь на мой сообщения, что ты никогда мне не перезваниваешь, что ты кормишь меня напрасными надеждами, в последний момент отменяя встречи. Вполне естественно, при таких условиях ты не можешь меня изучить. За десять месяцев изнурительной игры в кошки-мышки ты не смог освободить для меня ни одного жалкого вечера, и ты еще имеешь наглость говорить, что не хочешь, чтобы это закончилось!
— Элли…
— И даже я не знаю тебя. Я написала о тебе книгу, но там, возможно, нет ни слова правды, поскольку знаю о тебе только то, что ты захотел мне показать. Может быть, в целом всего шесть часов твоей жизни.
Я вскинула брови в той фаталистической гримасе, о которой Бабетта говорит, что по ней можно предположить, как я буду выглядеть через двадцать лет. Я ненавижу эту гримасу.
— Вот что меня расстраивает, в общих чертах. То, что я тебя не знаю и сама для тебя практически незнакомка. И то, что тебе на это глубоко наплевать.
— Кто тебе сказал, что меня это не огорчает?
— Вот именно, никто. Я все время должна догадываться, о чем ты думаешь. Ты ничего мне не рассказываешь.
— Меня это огорчает, — произнес Месье, прижавшись своим носом к моему. — Мне очень плохо оттого, что я знаю тебя недостаточно хорошо, не вижусь с тобой, не разговариваю.
На самом деле я понимала: можно было ничего не говорить, просто прижаться к нему мокрым лицом, чтобы все осталось как есть и продолжилось еще несколько месяцев, в тех же неизменных условиях, с той же вечной затаенной надеждой завоевать его внимание, его благосклонность. Скоро уже будет год, как это длится. И я не собиралась продолжать стоять между Месье и его женой, в стороне от других девчонок, куда он время от времени бросает рассеянный взгляд, когда у него возникает желание. Сквозь позорный булькающий звук я предложила:
— Так что лучше скажи мне: все кончено.
— Я не могу этого сделать.
— Какой же ты эгоист!
Я поднялась, без зазрения совести вытерев нос, стоя на коленях перед Месье, который, лежа, открыл было рот, чтобы мне возразить.
— Ты просто не хочешь лишать себя возможности трахать меня, когда тебе захочется. Мне понятно это желание, но и ты пойми: меня это делает несчастной.
— Когда мы начали встречаться, ты знала, что у меня нет лишнего времени. Каждый раз, когда я вижу тебя, это минуты, украденные из моего расписания, у моей работы, у моей…
— О, только не говори мне о ней.
О ней. С каких пор я разговариваю как любовница?
— Не говори мне о своей жене. Мне всегда хватало ума не примешивать ее к препятствиям, мешающим нам видеться, поэтому не говори мне о своей жене. У меня никогда не возникало желания соперничать с ней.
— Я и не заставляю тебя соперничать с ней, но, поскольку она есть, из-за нее я тоже не могу уделять тебе больше внимания. Я выбрал для себя эту жизнь среди тысяч других.
— Или просто тебе на меня наплевать.
Месье внезапно замер, и его рука на простынях приобрела напряженность, какая обычно бывает перед оргазмом, но на сей раз это не предвещало ничего хорошего. В его голосе появились раздраженные отцовские нотки, свидетельствующие о готовности Месье вот-вот взорваться:
— Когда ты перестанешь думать, что мне на тебя наплевать?
— Тогда, когда ты сделаешь что-нибудь с целью доказать мне обратное, — ответила я, повторяя себе: он никогда не посмеет поднять на меня руку, даже если я доведу его до белого каления. — Когда ты наберешься смелости и скажешь мне, что между нами все кончено, потому что у тебя объективно не хватает на меня времени.
— Мне нужно тебе чаще звонить? В этом проблема?
— Все наши отношения в целом — сплошная проблема.
Натягивая трусы, я сглотнула ком в горле:
— Я десять месяцев ползала у твоих ног в надежде, что ты наконец меня заметишь, заговоришь со мной, как со взрослой. Возможно, я была неправа, возможно, ты был неправ, что позволил мне это делать, но я так больше не могу.
— Я не хотел сделать тебя несчастной.
— Знаю. Никто не хотел никого сделать несчастным. Никто никогда не делает это намеренно.
— Лично я не хочу, чтобы мы перестали видеться.
Этот тон ребенка, поставленного в угол, вызвал во мне желание броситься к нему в объятия. Я могла сколько угодно подозревать в том хитрость, изощренную манипуляцию, однако ничто не доказывало мне, что Месье не расстроен. Возможно, даже не меньше моего. Каких усилий ему стоило лишать себя регулярного общения со мной. Насколько мучительно было произносить мое имя, даже думать о нем. У меня оставался выбор: броситься в его объятия и возненавидеть себя за это или остаться стоять на коленях, месяцы спустя пожалев о том, что упустила возможность вдохнуть его аромат, ощутить его тело рядом со своим.
