Встреча под наблюдением, с присутствием стенографа. Ведет встречу психиатр, начальник отделения П. В. Левин.
14
03.45–12 часов 7 минут до захода солнца
Нильс пролистал остальные бумаги в истории болезни. Выписки из разговоров с пациентом, печать в верхнем левом углу: Одобрено для использования в преподавании. Он принялся читать:
Левин: Господин Ворнинг, присутствующий стенографист запишет нашу беседу. То, что я сам не должен писать отчеты после встреч с пациентами, экономит мне много времени. Так что это исключительно для моего личного пользования. Вы понимаете?
Ворнинг: Делайте что хотите.
Левин: Мне нужны некоторые подробности. Где вы родились?
Ворнинг: Я родился в Орхусе.
Левин: В 1897 году? Господин Ворнинг, я все-таки попрошу вас отвечать словами, иначе стенографист не может…
Ворнинг: Да!
Левин: Вы можете рассказать немного о том, из какой вы семьи? Кто ваши отец и мать?
Ворнинг: Отец работал в порту, мать занималась домом.
Левин: У вас было хорошее детство? Как вы сами считаете?
Ворнинг: Меня никогда не били и надо мной не издевались.
Левин: У вас есть братья и сестры?
Ворнинг: Были две, обе умерли от тифа, с промежутком в год. Мама никогда от этого не оправилась.
Левин: А отец?
Ворнинг: Стал больше пить. Намного больше.
Левин: Но вы ходили в школу? Что вы можете сказать о своих школьных годах, все ли было в порядке?
Ворнинг: Да.
Левин: Вы не замечали в себе ничего… необычного?
Ворнинг: Необычного?
Левин: Вы ничем не выделялись среди других детей? У вас были друзья?
Ворнинг: Да.
Левин: Может быть, вы чувствовали себя удрученным, пребывали в депрессии или…
Ворнинг: Мне кажется, я был таким же, как и все.
Левин: Что вы делали, когда закончили школу? Среднюю школу?
Ворнинг: Работал в порту вместе с отцом. Это были хорошие времена. Пока не случилось…
Левин: Что?
Ворнинг: Несчастье.
Левин: Какое именно несчастье?
Ворнинг: Он упал в воду. Думал, что лед достаточно крепкий. Мы даже вытащить его не смогли, он сразу скользнул под лед. Две недели спустя умерла моя мама.
Левин: Отчего?
Ворнинг: Она не обращалась к врачу, но кашляла так, что чуть не рвались легкие. И в то утро — ровно через две недели после смерти отца — у нее пошла горлом кровь. Очень сильно, я это отчетливо помню. Это было так ужасно. Несколько часов спустя она умерла.
Левин: Мои соболезнования.
Ворнинг: Это было лучшее, что с ней могло произойти. После смерти Теи и Анны она…
Левин: Это ваши сестры?
Ворнинг: Мне выдадут сегодня мое радио?
Левин: Что?
Ворнинг: Мой радиотелеграф. Я уже два дня его прошу.
Левин: Не знаю, я ничего об этом не слышал. Я попытаюсь выяснить, когда мы закончим. Давайте поговорим немного о вашей жене?
Ворнинг: Зачем? При чем здесь она?
Левин: Ну, тогда о вашей работе? Вы ведь…
Ворнинг: Я радиотелеграфист. У меня нет никакого специального образования, но мой друг, который… Мне обязательно перечислять все детали?
Ворнинг: Только те, которые необходимы.
Ворнинг: Ясно. Я работал в армии. Гитлер тогда совсем разошелся, и мне показалось… Короче, смысл был в том, чтобы я работал радиотелеграфистом.
Левин: Смысл. Высший смысл?
Ворнинг: Это вопрос?
Левин: Да. Вы можете объяснить, что случилось?
Ворнинг: Я напал на след чего-то. Да, именно так! Я напал на след чего-то важного.
Левин: На след чего именно?
Ворнинг: Люди умирают. По всему миру.
Левин: На войне?
Ворнинг: Нет, война, кажется, тут ни при чем. Они просто умирают.
Левин: Где вы об этом услышали?
Ворнинг: Они, должно быть, знали, что именно я могу перехватить в радиоэфире. Короткие волны. Длинные волны. Они как щупальца, которые шарят по миру. Как письмо в бутылке. И некоторые из них возвращаются обратно.
Нильс так погрузился в разговор полувековой давности, что слишком поздно услышал, как открывается дверь. Теперь он был в архиве не один.
15
04.15–11 часов 37 минут до захода солнца
Ханне стоило невероятных усилий даже просто открыть глаза. Она чувствовала тяжесть в теле, палата словно вертелась вокруг нее ленивыми овальными движениями, как если бы она находилась внутри аттракциона в дешевом луна-парке. Ханна не поручилась бы, конечно, но ей казалось, что они увеличили дозировку ее обезболивающих и что именно это делает ее такой вялой. Она боролась со своим организмом, пытаясь проснуться по-настоящему. Сказала себе, что сегодня уже пятница. Поискала глазами солнце. Шторы задернуты. До сих пор ночь? Пора вставать. Сегодня вечером, когда зайдет солнце… Она закрыла глаза на несколько секунд, всего на мгновение.
— Ханна?
Незнакомый голос.
— Вы не спите?
— Что?
— Нужно принять это. — Медсестра — может быть, Ханна даже видела ее уже раньше, — сунула ей в рот таблетку, приподняла ее голову и помогла запить.
— Нет, нет, пожалуйста. Перестаньте меня усыплять.
— Вам нужно спать.
— Вы не понимаете.
Ханне удалось выплюнуть таблетку, которая шлепнулась на руку медсестре, наполовину растворенная в розовой слюне.
— Нет, ну смотрите, что вы натворили…
— Мне нужно увидеть Нильса.
— Вашего мужа?
— Нет, моего… — Она отказалась от надежды объяснить. — Мне нужно его увидеть.
Медсестра направилась к двери.
— Стойте, — окликнула ее Ханна.
— Да?
— Который час?
— Сейчас ночь, Ханна.
Медсестра вышла. Оставалось всего несколько часов.
— Думай же, — сказала себе Ханна. — Контролируй свое тело.
Она сбросила одеяло и осмотрела себя. Ноги могут идти, главная проблема — туловище. Плечо. Грудь.
— Что тут стряслось? — спросил, заходя в палату, врач, громко и слегка раздраженно.
— Ничего.
— Вам нужно отдохнуть, вы пережили остановку сердца.
Медсестра уже стояла наготове со шприцем.
— Нет. Пожалуйста, я вас прошу. Не нужно снова меня усыплять.
— Да, я понимаю, веселого тут мало.
— Да ничего вы не понимаете! Я не дам вам всадить в меня этот шприц, мне нужна ясная голова.
Обмен взглядами. Медсестра вышла. Врач похлопал ее по руке.
— В вашей ситуации абсолютно необходим покой. Иначе сердце снова может остановиться. Мне рассказывали, что вы тут бегали по больнице. Так не пойдет.
В палату вошли две медсестры.
— Нет, я вас прошу. Вы не можете…
— Беритесь, — скомандовал врач. Медсестры взялись каждая за руку Ханны.
— Нет! Вы меня слышите? Вы не имеете права! Это насилие.
Врач приложил к руке катетер и принялся искать вену.
— Это для вашего же блага.
16
04.27–11 часов 25 минут до захода солнца
Нильс облокотился на стоявшие за ним коробки. Ему хотелось вытянуть ногу, но он боялся выдать себя и поэтому только закрыл глаза и молча молился о том, чтобы женщина побыстрее закончила разговаривать по телефону:
— …я просто хочу домой, Карстен, хочу к тебе. Хочу обо всем этом поговорить. — Она повторила это уже раз пять. Сначала она плакала и обвиняла собеседника в том, что он ведет себя непорядочно, теперь вошла в последнюю фазу — мольбы.
— Всего десять минут, Карстен. Неужели у тебя не найдется десяти минут, чтобы со мной увидеться?
Нильс прекрасно понимал, чем это закончится. Женщина вдруг замолчала, потом он услышал какой-то хрюкающий звук — наверное, плач. Потом свет погас и послышался хлопок закрывающейся двери. Он прислушался к удаляющимся по коридору шагам, выполз из своего укрытия и принялся читать дальше.
* * *
Левин: Как именно они умирают? И кто они?
Ворнинг: У них на спине особая метка. Амалие скоро придет? У нее мой радиотелеграф.
Левин: Метка?
Ворнинг: Когда придет Амалие?
Левин: Какая метка?
Ворнинг: Как у меня.
Левин: Вы говорите об отметине на вашей спине? Откуда она у вас?
Ворнинг: Я могу спросить, верите ли вы в Бога?
Левин: Нет.
Ворнинг: Нет, не верите — или нет, не могу?
Левин: Нет, не верю. И вообще мы говорим не об этом.
Ворнинг: Мне нужен мой радиотелеграф.
Левин: С кем вы собираетесь разговаривать?
Ворнинг: С остальными.
Левин: Какими остальными? Можно чуть подробнее?
Ворнинг: С теми, кто тоже отмечен. С остальными справедливыми людьми.
Левин: Справедливыми людьми? Это они сделали метку у вас на спине?
Ворнинг: Мне нужно увидеть Амалие. И я устал.
Левин: Да-да, сейчас вы отдохнете. Можно я задам вам последний вопрос?
Ворнинг: Можно.
Левин: Ответьте мне, кто сделал метку у вас на спине?
Ворнинг: Тот, в кого вы не верите.
