3 марта 1954 года. Утром шел дождь, поэтому я переодел брюки, и повесил мокрые сушиться на стул. Вернулся в сад. Тем временем французский охранник обыскал камеру. Только вечером до меня дошло, что записи по Кессельрингу лежали в кармане тех брюк. Но их не нашли.
Несколько дней назад я оказался в еще большей опасности. Я спрятал исписанные листы в обычное место, застегнул верхнюю пуговицу и пошел за едой. По пути к раздаточному столу я вдруг понял, что на мне короткое нижнее белье. Страницы держались за счет пояса брюк; только благодаря этому я не выложил их к ногам французского директора, который в тот момент оказался у раздаточного стола. К счастью, я набрал почти четыре килограмма за три западных месяца.
5 марта 1954 года. Сегодня у нас побывала советская комиссия в составе трех человек. Судя по подобострастному виду русского директора, посетители занимают высокие посты. Кстати, это первые дружелюбно настроенные русские инспекторы за семь лет. Они поздоровались с нами: «Добрый день, как поживаете?» — поинтересовались нашим здоровьем, спросили, не мерзнем ли мы. Но вместо ответа на вопрос по поводу плохого питания спросили с видимым сочувствием: «У вас хороший аппетит?» Потом обратили внимание на мои фотографии: «О, у вас шестеро детей? Сколько лет? А это ваши родители?» Моя логарифмическая линейка тоже вызвала интерес.
Инспекция ничего не изменит.
25 марта 1954 года. Наши надежды снова рухнули — Берлинская конференция министров иностранных дел по вопросу Германии закончилась неудачей. Если бы они пришли к соглашению, надеялись мы, это имело бы положительный эффект для проблемы Шпандау. Сегодня, когда Ширах с Функом сокрушались по этому поводу, я проявил дурной нрав, напомнив им, что еще недавно они радостно ссылались на пророчество Гитлера о том, что коалиция военных союзников непременно развалится. Теперь их огорчают разногласия, потому что они влияют на их личные судьбы.
27 марта 1954 года. Мы все очень удивились, когда Фредерик незаметно дал мне статью из «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг». В ней говорится, что четыре верховных комиссара ведут переговоры о судьбе заключенных Шпандау. Молотов предоставил послу Семенову полномочия обсудить вопрос Шпандау. Статья пробудила в нас новые надежды, мы все пребывали в состоянии эйфории. Никто не хотел работать в саду. Мне тоже пришлось взять себя в руки, чтобы сохранить присутствие духа. Первый знак, что изменения возможны. Ситуация явно сдвинулась с места.
Мы собираемся группами и ведем жаркие политические дискуссии, которые быстро сводятся к одному фундаментальному вопросу: советской политике в отношении Германии. Но наша дискуссия основывается всего лишь на нескольких строчках из статьи. Ведь мы практически ничего не знаем о причинах и предпосылках этой политики. Ширах выдвигает теорию, что после восстания в июне 1953-го Советский Союз был вынужден пойти на некоторые Уступки Германии. Все это весьма туманно и в упрощенной Форме отождествляет наше собственное благополучие с интересами немецкого народа. Но меня удивляет, что Советский Союз до сих пор не разыграл карту Германии. В Нюрнберге я впервые услышал заявление Сталина о том, что Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается. В то время я подумал, что это жест примирения, и хотя ни на секунду не поверил в великодушие Сталина, в его заявлении я увидел тактическую уловку.
После Первой мировой войны Советский Союз всеми силами пытался привлечь Германию на свою сторону, видимо, понимая, что господство над Германией означает господство над всей Европой. Но все их маневры с путчами и восстаниями потерпели неудачу. Им противостояли социал-демократы, старая армия, бюрократия, все еще сохранившаяся буржуазия. Теперь эти силы ушли, крупные земельные владения уничтожены, промышленные предприятия разбомбили, классовые различия ликвидировали, и всех уравняли в нищете. Всякий раз, когда я смотрел на людей в последние месяцы войны и некоторое время после, видя их отчаяние и полное истощение, я думал: любой, кто сейчас придет и предложит им будущее, даст им надежду, какой бы слабой она ни была, тот с легкостью их завоюет. Никогда еще Россия, на мой взгляд, не была так близка к покорению немецкой души, чем в те месяцы. И заявление Сталина указывало на то, что он это понимает. Но в этом смысле он был похож на Гитлера — наверное, в этом смысле все деспоты одинаковы. Так же, как Гитлер после победы над Францией хотел заполучить французские провинции, а не стремился завоевать расположение французского народа, так и Сталин сначала забрал Восточную Пруссию, Силезию и Померанию, частично для себя, частично для подкупа других восточных народов. Потом он с помощью танков и тиранов установил свое господство в центральной Германии. И только потом, растратив по мелочам свое психологическое превосходство, позволил съежившейся и безнадежной коммунистической партии приступить к обработке масс. Когда Сталин взял Кёнигсберг, он потерял Германию.
В чем же причина? Укоренившееся сомнение грузина, который никогда не ставил все на одну карту? Проницательность реалиста, который никогда не верил, что Москва сможет в лице рабочего класса Германии завоевать сторонника мировой революции? Или он был слишком уверен в себе теперь, когда весь континент погрузился в страдания? В любом случае его поведение свидетельствует о сомнении в могуществе коммунистической идеологии. Что примечательно, после этой войны он послал в Германию не Радеков и Левиных, как в 1918-м, а грубых, неотесанных советских маршалов. Сталинская политика в отношении Германии, строго говоря, стала концом веры в победу коммунизма как идеи.
28 марта 1954 года. По поводу вчерашних заметок: в моих рассуждениях, пожалуй, было чересчур много политики. Оторвав восточные провинции от немецкого рейха, Сталин утратил возможность завоевать Германию в другом смысле. В культурном, торговом и психологическом отношении эти районы были связующим звеном между Германией и Россией и Востоком в целом. И неслучайно все важные политические решения Германии об альянсе с Востоком — кто бы ни был их инициатором: Фридрих, Йорк, Бисмарк или командование армии Веймарской республики — принимали помещики, жившие к востоку от Эльбы. Никогда не забуду, как в школе я был потрясен, прочитав в примечаниях к пьесе Герхарта Гауптмана, что первое собрание сочинений писателя было издано в Москве на русском языке еще до выхода на немецком. Если не ошибаюсь, первые западные издания великих русских писателей тоже в основном публиковались в Берлине. Восточная Германия была огромным европейским порталом, соединявшим западный и восточный менталитет. Этого больше нет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
