Утром, позавтракав второй курицей, она снова отправилась в город, разлучивший её с Дарёной. День занимался на удивление погожий, но прощальная улыбка солнца не радовала Цветанку, напротив – резала глаза и ухудшала зрение. Перед взглядом воровки плавала надоедливая дымка, а людей окружали мутные ореолы, и ей, чтобы не натыкаться на прохожих, приходилось полагаться в большей степени на слух и нюх, а также некое новое чувство пространства, нежели на глаза. Лишь позже она поняла, что это – небольшой недостаток Марушиных псов, которого она не заметила в пасмурную погоду; сейчас же Цветанка попросту испугалась, что слепнет. Как ей в этой мучительно яркой пелене узнать ту женщину? Лица и фигуры вдалеке размывались, лишь с расстояния в дюжину шагов Цветанка могла разглядеть их подробно. От света её донимала ломота где-то под бровями, глубоко в глазницах.
Спасаясь в тени соломенного навеса над коновязью, она разглядела очертания роскошной колымаги, запряжённой четвёркой лошадей. Позолоченные резные узоры отвратительно сверкали на солнце, головы лошадей украшали хохолки из перьев… Видно, кто-то знатный приехал на рынок. Стараясь держаться в тени, Цветанка подобралась поближе. Возница, парень с дерзкими кудрями, выбивавшимися из-под лихо заломленной набекрень шапки, откровенно скучал, позёвывая и пощипывая подкрученные горячими щипцами молодецкие усы. Цветанку он не замечал – был занят подсчётом ворон, голубей и воробьёв, кружившихся над жёлтой кучей просыпанного в грязь пшена. Птицы то садились, то взлетали, и возница то и дело сбивался со счёта.
«Тьфу ты, вражьи твари, – выругался он. А в следующий миг его спина, вяло ссутуленная под коричневым с красными застёжками кафтаном, оживлённо выпрямилась: заметив кого-то, он замахал рукой. – Эй, Ивушка!»
Цветанку окатило изнутри леденящей волной… Знакомое имя пропело в воздухе и хлестнуло её по сердцу порванной тетивой, светлое, как летний стрекозиный полдень над сонной рекой. Вместе с возницей она устремила взгляд в пелену нестерпимого света, из которой к колымаге лебёдушкой плыла девичья фигура с корзинкой на локте согнутой руки. Не веря своим замутнённым, истерзанным солнцем глазам, воровка всей душой пыталась угадать… Нет, не может быть. В её надтреснутом сердце навсегда запечатлелся тот страшный день, а запах горелой плоти от погребальных костров ей временами даже снился. Девушка в красных сапожках и зелёном с жёлтыми узорами платке с бахромой, улыбаясь спелыми, яркими губами, остановилась около упряжки.
«Здравствуй, девица-краса, здравствуй, моя ненаглядная», – нагибаясь к ней с козел, промолвил возница с улыбкой от уха до уха.
«И тебе не хворать, молодец кудрявый, – в тон ему ответила девица, усмехаясь. – Какими судьбами тут?»
«Да вот, госпоже моей взбрело в голову по рынку прогуляться, товару какого-то посмотреть, – ответил возница. – Она с девкой-служанкой разгуливает по торговым рядам, а моя долюшка – сидеть, скучать да ворон считать, их дожидаючись… Но теперь, – добавил парень, игриво двигая тёмными, длинными бровями, – теперь-то ужо скуке моей конец настал. Не уходи, поговори со мною, Ивушка! Столь редко тебя вижу, что каждая наша встреча мне всё равно что праздник великий!»
Лукаво покусывая пухлую нижнюю губку, девушка прищурилась.
«А что мне будет за это?» – спросила она, хитро склонив голову набок.
Возница, сложив губы для поцелуя, самозабвенно потянулся к ней, но красавица со смехом шлёпнула его по ним.
«Э, нет! Быстрый какой! Сначала подарочек мне купи, а потом уж всё будет. И разговоры, и всё остальное…»
Многообещающий взгляд из-под тенистых ресниц-опахал привёл возницу в состояние щенячьего восторга.
«Что же тебе подарить, моя ладушка?» – глуповато-восхищённо вытаращился он на девушку.
«Ожерелье хочу янтарное, – ответила Ивушка, жеманно двинув плечиком и наматывая на палец бахрому платка. – Тут продаются всякие: и янтарные, и бирюзовые, и каких только нет!»
Возница вдруг спохватился, и лицо его потемнело от досады.
«Вот ведь незадача… На службе я, лебёдушка моя. Нельзя мне отлучаться: вдруг колымагу угонят или коней сведут? И-эх! – с горечью взмахнул он зажатыми в руке перчатками. – Да что ж за доля-то моя такая-разэтакая, несчастная?!»
«Ну, коль так, прощевай, милый друг, – безжалостно молвила красавица со звоном инея в голосе, становясь неприступнее каменной крепости. – Что ж, служба есть служба. В другой раз увидимся, когда свободен будешь».
Изящной уточкой она неспешно поплыла прочь, выбирая ножками в красивых сапожках места почище, а парень в отчаянии провожал её взглядом. Вдруг он заметил стоявшую в тени колымаги Цветанку и махнул ей рукой, подманивая:
«Эй, паренёк! Заработать хочешь? Подь сюды».
Цветанка, щурясь от ненавистного солнца, подошла. Возница полез себе под полу, выудил кошелёк и отсыпал ей в ладонь с десяток серебряников.
«Будь другом, посторожи повозку с конями, а?»
Цветанка звякнула деньгами, привередливо скривилась, прищёлкнула языком.
«А повозочка-то богатая, – окинула она оценивающим взглядом раззолоченную колымагу. – Надо думать, и жалованье ты получаешь хорошее. Скуповат ты. Молодой, а уже этакий скряга!»
Парень зарычал, сорвал с головы шапку, снова её яростно нахлобучил, оглянулся на уходившую девушку, а потом махнул рукой, отсыпал Цветанке ещё несколько монет и пообещал:
«Ладно! Вернусь – получишь столько же!»
«Ну вот, другое дело! Гулять так гулять», – усмехнулась воровка, а сама не могла отвести взгляд от Ивушки, которая, заслышав этот разговор, задержалась и обернулась с торжествующей усмешкой…
Похожа! До оторопи, до столбняка похожа, но… не она. А вот сапожки – точь-в-точь такие, какие купила Цветанка своей «ладушке-зазнобушке» в день знакомства.
Вскочив на козлы и взяв вожжи, воровка проводила взглядом удаляющуюся парочку. Возница вышагивал пышнохвостым петухом, раздуваясь от счастья, а Ивушка поглядывала на него снисходительно-благосклонно, опираясь на его руку и с глубокомысленным видом слушая его болтовню. Ей и невдомёк было, что оставшийся сторожить повозку «паренёк», закрыв измученные солнцем глаза, уплыл в овеянное летней истомой прошлое, дивясь тому, как легко сердце ныряло в сладкую печаль, а память воскрешала все звуки, запахи и виды. Серебристо-зелёные косы ив, дыхание расплавленного солнца на лениво текущей воде, а рядом – девушка, о которой и вспомнить-то было нечего, кроме красных сапожек да пухлых, ярких губ привередницы и сластёны. А всё ж вспоминалось что-то, и трещинка на сердце ныла, сочась янтарными слезами, которые сразу больно затвердевали, врастая в живую плоть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
