В центре города находится прекрасный фонтан, сохранившийся от владычества сарацинов, восемьдесят фигур беспрестанно льют каскадами воду. Нельзя не сожалеть, что площадь, в средине города находящаяся, очень невелика, а фонтан поставлен в углу оной. Фонтан на Королевской площади также имеет прекраснейшую мраморную группу новейшего резца. Каждая площадь снабжена водоемом, в каждом доме, в каждом этаже неумолкно слышно журчание и падение воды. Палермо не имеет реки[65], откуда же, спросите, берут воду? В 25 верстах от города сарацины ископали на горах обширное водохранилище; несколько ключей и дождей, бывающих здесь зимой, содержат его всегда полным. Отсюда, помощью водопровода, протекая под землей, вода очищается, делается холодной и сообщается покрытым каналом в город. От фонтанов, по законам гидравлики (что угол падения равен углу отражения), подымается вода и на самые террасы. Вечное движение воды, стремящейся из пастей животных, рыб и чудовищ, в сребристых переливах, в виде снопов и пирамид, делая удовольствие взору, в жарком климате, в полдневный зной доставляет истинную отраду. В ясный день солнечные лучи, касаясь падающих кристаллов, производят прекрасные радуги. Когда же ночью ставят позади воды плошки, то они горят разноцветными огнями.
ЦерквиНа всякой улице монастырь или церковь, но ни одной нет посреди площади, где бы можно было видеть всю красоту их. Наружность большей частью готической архитектуры; внутри же самый изящный вкус соединен с удивительным великолепием. Портик соборной церкви украшается колоннадой и статуями четырех евангелистов. В притворе, из двух прекрасных водоемов неумолкаемо журчат кристальные воды. Вошед в храм, при первом взгляде удивляешься богатству. Открытые алтари с серебряными и бронзовыми колоннами; обширные своды и хоры церкви, поддерживаемые гранитными столпами; порфировые гробницы королей и вице-роев; прекраснейшая живопись образов; множество эмали, золота и мраморов составляют вместе чудное велелепие. Тут взор блуждает, душа чувствует священный восторг. Гажини, почитаемый Мишель-Анжелом Сицилии, украсил хоры соборной церкви прекраснейшими статуями, недостаток оных состоит только в том, что они поставлены высоко и от того кажутся малыми. Мощи св. Розалии в золотом ковчеге, также кости св. Петра и рука Иоанна Крестителя хранятся здесь на главном алтаре, который украшен двумя колоннами в 15 фут вышиной из чистого лапис-лазури. В сокровищах храма сего показывают крест, принесенный в дар св. Розалии одним испанским королем, оный осыпан бриллиантами, из коих пять величины необыкновенной.
После соборной по богатству своему и украшениям может почесться второй церковь Св. Филиппа. Музыкальная зала обращает на себя внимание. Она имеет особый вход и занимает с правой стороны всю длину церкви. Галерея вокруг залы поддерживается колоннами розового цвета. Хор, подобный круглому храму, стоит особо в конце залы; полукупол его, лежащий на широком карнизе, утвержден на двух рядах колонн. Свод хора изображает лазуревое небо. Богоматерь в облаках представлена в таком положении, что, простирая руку вниз, кажется, нисходит с неба. Всевидящее око, окруженное золотыми лучами, помещено в противном от зрителей краю хора. Большое увеличительное стекло, обращенное к востоку и находящееся сзади всевидящего ока, принимает лучи солнца, которые, отражаясь от зеркал, вделанных в своде, разливают ослепительный блеск по всей зале. Оптическое действие стекла, лазури и золота столь необыкновенно, что Божия Матерь с парящими вокруг нее ангелами окружена истинно небесным сиянием. Ночью с внешней стороны увеличительного стекла ставятся лампы, и зала еще лучше, нежели днем, освещается. Художник, при сей замысловатой выдумке, скрыв музыкантов за карниз хора, соединил с оным свод залы таким образом, что эхо, постепенно раздаваясь, доходит до слушателей, помещенных внизу, в таком удивительном согласии, что музыка и пение кажутся сходящими с небес.
«Как бы мне хотелось послушать музыки в этой прекрасной зале», – сказал я, выходя оттуда. Учтивый, тучный, распрысканный духами прелат подал мне билет на ораторию, назначенную в день Рождества. Она началась громкой симфонией, постепенно ослабевающей, и когда почти утихла, тогда отдаленное пение, сопровождаемое гобоями и флейтами, достигает до моего слуха; я ищу глазами, откуда оно исходит, и между тем как оно приближается явственно слышу: слава в вышних Богу. Это поет хор ангелов, изображенных на куполе, не удивляюсь более согласному пению и радуюсь, что силы небесные столь ко мне близки. Прекрасное хорное пение волхвов: приидите поклонимся, после восхитительного пения ангелов, не произвело почти никакого надо мной впечатления. Волхвы умолкли – и один нежный, сладостный голос восхитил вновь мои чувства; не смею пошевелиться, не смею перевести дыхания – душа и взор обращается к небу – вслушиваюсь и не постигаю, как смертный может соединять столь согласные звуки с такой неизъяснимой выразительностью и нежностью. Не могу прибрать выражения, чтобы сказать что-нибудь о сем неподражаемом голосе молодой монахини, которая, невзирая на недавнее и глубокое впечатление, произведенное ангельским пением, восхитила всех слушателей новыми умилительнейшими звуками. Все головы невольным движением обратились к хору; но она кончила: кончилось все, и я, выходя из залы, исполненный благоговейными чувствованиями, сказал сам себе: Хвалите Господа в тимпане, гуслех и органех, ибо ничто так сильно не возвышает душу, как музыка и подобное пение.
Не только лучшие церкви, но и малые часовни украшены трудами искуснейших художников. Рафаэль, Мишель-Анжело, Корреджио даже и в копиях показываются необыкновенными творениями искусства живописного. Рассмотрев со внимание копию Рождества, где Корреджио окружил младенца Иисуса неподражаемым светом, я остановился в изумлении при образе: снятия с креста. Один неизвестный копиист столь удачно списал сей образ с подлинника, что и самые знатоки не могут отличить копии от оригинала. Тело Иисуса, как человека, являет истинную смерть. Богоматерь, на коленях коей положен Спаситель, наклонила к нему свою главу и распростерла в отчаянии руки; одно сие положение потрясает уже душу. Сильная горесть, изображенная на утомленном лице Божией Матери, иссушила ее слезы, и они от чрезмерной скорби не текут уже более из полузакрытых очей ее. «Как исполину, – говорит дю Пати, – невозможно делать малые шаги, так и Мишель-Анжелу невозможно было избрать что-нибудь посредственное». Воображение его представило ему Богоматерь в тот самый момент, когда при виде язв и смерти, покрывающих тело ее сына, с стесненным сердцем вопиет она: «Увы мне! свет мой и радость моя во гроб зайде. Чадо мое и Бог мой! прорцы слово да спогребуся тебе»[66]. И здесь, на сем образе, лицо Божией Матери изображает еще более, нежели она сказала. Два ангела, сидящие у ног, рыдают; слезы их катятся крупными жемчужинами, и рыдания сии, глубокая печаль Богоматери, смерть Спасителя, привлекая взор, поражая чувства, извлекают невольно слезы из глаз зрителей. Если бы Мишель-Анжело написал один только этот образ, то и тогда имя его дошло бы до позднейшего потомства.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
