некоторое время, Илья широко зевнул и сказал:
— Метится тебе что-то, Добрыня. Может, это твоя Сила шагает.
— Давай я постерегу, — предложил Алеша.
Я плохо спал, сны были тяжелые — какая-то опасность дому. Я чувствую ее, но не могу двинуться с места, а мать и Маринка — спят.
Алеша будил нас трижды. Ему тоже слышались шаги. Пожалуй, я никогда не видел его таким встревоженным. Когда на стражу заступил Илья, Алеша наклонился ко мне и сказал:
— Нам лучше не спать. И вообще — больше ни одной ночи здесь.
Я кивнул, но почти тут же заснул, как если бы сон накрыл меня неожиданно с головой. Я спал, наверно, довольно долго, а потом стал стонать и метаться: Учитель и Маринка склонялись надо мной и кричали: «Добрыня! Добрыня!» С невероятным трудом я проснулся. Первое, что я увидел, — мечущегося во сне Алешу, второе- спокойно спящего Илью, третье — полчище всадников, неслышно двигавшихся на нас с востока в предрассветной мгле.
— На коней! На коней! — закричал я, хватаясь за меч.
Алеша тут же вскочил и в мгновение ока все понял. Мы подхватили Илью и бросились к коням. Всадники, поняв, что их план удался не вполне, пришпорили коней и понеслись во весь опор. Мы едва успели вскочить в седла.
— На запад! — крикнул я, и мы понеслись на сизое небо.
— Давайте драться! — закричал Илья.
— Их сотня! — крикнул Алеша. — Прочь отсюда!
Сзади засвистели стрелы. Неожиданно боль пронзила мою ногу, но это была странная рана: я стал терять сознание.
— Скачите, — успел проговорить я. — Отравленная стрела.
Последнее, что я помню, — Илья и Алеша поддерживают меня с боков, а я валюсь в темноту.
Глава двадцать первая
Темнота. Кромешная темнота. Я вытягиваю руку перед собой — и не вижу ее. Я подношу пальцы к глазам — и не вижу их. Может быть, меня ослепили? Да: спящий Илья, бегство, стрела, яд. Я моргаю. Я не знаю, что это такое — темнота или слепота.
Я ползу и натыкаюсь на стену. Я поднимаюсь и иду по стене. Я понимаю, что я — в крохотной каменной каморке. Я нащупываю дверь. Я приникаю к ней и, наконец, в щели вижу слабый намек на отблеск мерцающего факела. Я не ослеп — и это хорошо.
Я ощупываю себя. Все исчезло — и меч, и лук с колчаном, и кинжал, и даже кольчуга. Нога перебинтована, но это пустяковая рана, кость не задета, в обычных боях бывает и похуже. Я — пленник Идолища.
Где Алеша с Ильей? Удалось ли им скрыться? Или они лежат где-то рядом?
Страх наплывает на меня. Я перестаю ощущать себя. Тело мое движется, я могу поднести руку к губам, но не чувствую своего «я». Голова моя пуста. Кто я? Я Добрыня. Я еще помню это, но, может быть, скоро забуду. Я кусаю руку до крови, но это словно не я, Я чувствую боль, но я уже почти вышел из своего тела, растворился во тьме, исчез. А тело осталось. Я схожу с ума.
Я опускаюсь на колени и молюсь. Я молюсь долго. Мне становится легче. Тогда я сажусь и начинаю пробовать окружающее своей Силой. Я чувствую зло.
Я решительно неспособен сказать, сколько времени я провожу так. Иногда я сплю. Когда я не сплю, то молюсь или пытаюсь проникнуть во все, что делается за стенами моей каменной клетки. Меня мучают голод и жажда. Наверно, я скоро умру. Нет, говорю я себе. Не уподобляйся слабым, теряющим голову. Если бы тебя хотели убить, тебя бы давно уже убили. Тебя даже перевязали. Ты нужен им живой.
Судя по силе моей жажды, прошло два дня. Потом я слышу шаги за дверью. Дверь растворяется. Факелы невыносимо ярки, я закрываю глаза, но слезы текут из-под сомкнутых век. Я сижу, смежив веки. В мою клетку вошел кто-то. Привыкая к свету, я приоткрываю глаза и тут же от невыносимой боли закрываю их снова.
— Богатырь плачет? — слышу я насмешливый голос.
Мне трудно говорить от жажды. Я молчу.
— Так все-таки русские богатыри плачут?
Я думаю и потом бормочу:
— Богатыри не только плачут, но и умирают. Воды.
— Только когда ты скажешь мне кое-что.
Я молчу.
— С чего вам взбрело в голову отправиться к Идолищу?
Я немного приоткрываю глаза. Мне больно, слезы все еще льются, но я могу видеть.
Передо мной стоит человек невысокого роста, щуплый, смуглый, чернобородый, скованный в движениях; седина посверкивает в волосах и бороде. Темные маленькие глаза прожигают меня насквозь. Нос с горбинкой похож на клюв стервятника. Длинные пальцы пошевеливаются на груди. Я чувствую неимоверную тоску. Мое сердце сжимается.
Волхв.
Я закрываю глаза и собираю всю свою Силу. Я молюсь.
— Отвечай мне, Добрыня. Ответишь — получишь воду.
Я открываю глаза:
— Сначала вода, Волхв.
— Вот как. Ты узнал меня. Хорошо, я не собираюсь таиться. Вот мы и встретились, Добрыня.
Тишина. Только потрескивают факелы.
— Мы уже встречались, Волхв.
— Ну да — тогда, в Киеве. Тогда ты чуть не упал в обморок. Ты повзрослел, Добрыня.
— Мы встречались еще несколько раз.
— Ну да, ну да. Это когда ты дрался против моих слуг. И несколько раз тебе удалось победить. Ты не будешь возражать, что теперь пришел мой черед победить? Ведь Никита учил тебя быть справедливым.
— Только Бог знает, чей черед пришел.
— Что меня привлекает в вас, богатырях, — это наглость. Ты говоришь мне это сейчас, когда достаточно одного моего движения — и тебе отрежут руки и ноги, превратят в обрубок.
— Может, это переполнит чашу Его терпения, и ты умрешь.
— Ты нагл и самонадеян. Не думай, что ты смутишь меня этим. Я пришел поговорить с тобой о твоем прошлом.
— Сначала воды.
— Вот она.
Появляется человек с ковшом. Я нюхаю воду отталкиваю ковш.
— Я сказал, что мне нужна вода, а не зелье.
— Другого не будет.
— Тогда я умру.
— Ты не умрешь, — смеется Волхв, — ты еще будешь жить какое-то время… Напоите его.
Меня держат и вливают сквозь стиснутые зубы зелье. Я держусь за свою Силу. Даже в дурмане я не должен говорить.
Я как бы пробуждаюсь. Я был в забытье. Передо мной по-прежнему стоит Волхв.
— Вот ты и поговорил со мной, Добрыня. Ты рассказал мне все. Ты рассказал мне про князя Владимира и про Святополка. Ты рассказал мне, как Никита натаскивал тебя на меня. Ты рассказал, как ты убивал моих слуг. Ты действительно был хитроумен со Змеем.
