Читаем без скачивания Уловка-22 - Джозеф Хеллер

Но оставить палатку Орра — значило оставить самого Орра на милость четырех жизнерадостных идиотиков, которые, едва переступив порог, попрали бы и оскорбили память Орра. Было бы несправедливо подарить горластым, зеленым юнцам самую комфортабельную палатку на всем острове, после того как в нее было вложено столько труда. Но таков порядок, объяснил сержант Таусер, и Йоссариану оставалось лишь с сердито-виноватым видом наблюдать, как новенькие занимают его владения и устраиваются в них как дома, да острить по их адресу.

Более назойливых и обременительных людей Йоссариан в жизни своей не встречал. У них всегда было прекрасное настроение. Они смеялись по всякому поводу. Они шутливо называли его Йо-Йо и, возвращаясь поздно ночью под хмельком, старались его не потревожить, но неуклюже наталкивались друг на друга, шумели, хихикали и в конце концов будили его, а когда он, чертыхаясь, садился на койке и жаловался, что ему не дают спать, они перекрывали его жалобы ослиными криками и веселым дружелюбным гомоном. В такие минуты ему хотелось устроить им Варфоломеевскую ночь. Эти люди напоминали Йоссариану шкодливых племянников Дональда Дака.[18] Они побаивались Йоссариана и непрерывно досаждали ему своим простодушием и раздражающе-настойчивыми попытками оказать разные мелкие услуги. Они были отважными, наивными, непосредственными, самонадеянными, почтительными и шумливыми. Они были тупоголовы и потому всем довольны. Они восторгались полковником Кэткартом, а подполковника Корна считали остряком. Они боялись Йоссариана, но ни капельки не боялись нормы в семьдесят боевых вылетов, установленной полковником Кэткартом. Эта четверка гладковыбритых мальчишек веселилась без устали и доводила Йоссариана до исступления. Он никак не мог втемяшить в их глупые головы, что в свои двадцать восемь лет он уже старик с укоренившимися странностями, что он принадлежит к другому поколению, к другой эпохе, к другому миру, что их веселье не стоит выеденного яйца и претит ему и что сами они тоже претят ему. Ему никак не удавалось заставить их заткнуться и умерить свои восторги.

Их дружки из других эскадрилий начали бесцеремонно захаживать в палатку, превратив ее в притон. Йоссариану некуда было деться. Хуже всего, что он не мог приводить к себе сестру Даккит. А теперь, когда стояла гнусная погода, вести ее было больше некуда. Это было подлинным бедствием, которого он не мог предусмотреть заранее. Ему хотелось взять каждого из них за шиворот и перекидать всех по очереди, как котят, в мокрый, колючий бурьян, растущий между его личным писсуаром — ржавой кастрюлей с дыркой на дне — и общей уборной, сколоченной из сучковатых сосновых досок и походившей на купальную кабинку.

Но, вместо того чтобы как-то расправиться с ними, Йоссариан темным вечером под моросящим дождем потащился в галошах и черном дождевике уговаривать Вождя Белый Овес переселиться к нему, чтобы Вождь своей чудовищной руганью и свинскими привычками заставил убраться куда-нибудь подальше этих благовоспитанных мерзких чистюль. Но Вождь Белый Овес простудился и собирался в госпиталь, чтобы умереть там от воспаления легких. Инстинкт подсказывал Вождю, что его час пробил. Грудь болела, кашель беспрестанно сотрясал его. Спиртное больше не грело. Самым тяжким проклятьем для него было то, что капитан Флюм вернулся в их трейлер. Это уж, несомненно, было дурным предзнаменованием.

— Ему пришлось вернуться, — доказывал Йоссариан в тщетной попытке развеселить мрачного широкоплечего индейца, чье литое медно-красное лицо с каждым днем тускнело и приобретало известково-серый оттенок. — При такой погоде в лесу он бы сдох.

— Нет, желтопузая крыса вернулась не поэтому, — упрямо гнул свое Вождь Белый Овес. Жестом провидца он постучал себя пальцем по лбу. — Нет, ваше высочество, он что-то чует. Он чует, что настал мой час помирать от воспаления легких, вот что он почуял. И поэтому я знаю, что мой час пробил.

— А что говорит доктор Дейника?

— Мне не разрешают ничего говорить, — печально сказал доктор Дейника, сидя на своем стульчике в темном углу палатки. Его гладкое остренькое личико казалось мертвенно-зеленоватым в мерцающем пламени свечи. От всего вокруг разило плесенью. Несколько дней назад лампочка в палатке разбилась, и оба обитателя палатки все никак не могли собраться с силами, чтобы заменить ее новой.

— Мне больше не позволяют заниматься медициной, — добавил доктор Дейника.

— Он мертвец, — злорадно заявил Вождь Белый Овес и рассмеялся хрипло и вяло. — Вот уж действительно потеха.

— Я даже жалованья больше не получаю.

— Вот уж действительно потеха, — повторил Вождь Белый Овес. — Он все время измывался надо мной, и вот посмотри, что с ним стало. Его погубила собственная жадность.

— Нет, не это меня погубило, — заметил доктор Дейника спокойным, бесстрастным голосом. — Жадность здесь ни при чем. Во всем виноват этот паршивый доктор Стаббс. Он восстановил полковника Кэткарта и подполковника Корна против всех полковых врачей. Из-за его принципиальности слово «врач» стало бранным словом. Если он не будет вести себя осторожней, медицинская ассоциация штата его забаллотирует и не пустит на порог ни одной больницы.

Йоссариан смотрел, как Вождь Белый Овес осторожно разливает виски в три пустых пузырька из-под шампуня и засовывает их в рюкзак вместе с другими пожитками.

— Ты не мог бы по дороге в госпиталь зайти ко мне в палатку и двинуть по носу одному из моих соседей? Сделай это ради меня, — задумчиво сказал Йоссариан. — Их четверо, и они норовят выжить меня из палатки.

— А знаешь, нечто вроде этого стряслось однажды со всем моим племенем, — сочувственно заметил Вождь Белый Овес и со смешком откинулся на койке. — Почему бы тебе не попросить капитана Блэка вышвырнуть этих мальчишек? Капитан Блэк любит выставлять людей за порог.

Йоссариана передернуло при одном упоминании о капитане Блэке. Капитан Блэк постоянно издевался над новыми летчиками, приходившими в разведотдел за картами или разведданными. Вспомнив про Блэка, Йоссариан сразу почувствовал жалость к своим соседям по палатке, ему захотелось взять их под свое крыло. Не их вина, что они так молоды и веселы, говорил он себе, посвечивая в темноте карманным фонариком, и ему тоже захотелось стать молодым и веселым. Не их вина, что они такие бесшабашные, доверчивые и беззаботные. Просто надо терпеливо обождать, покуда убьют одного или двух из них, а остальных ранят, и тогда все пойдет, как надо. Он поклялся быть с ними более терпимым и великодушным, но, когда он с самыми дружескими намерениями нырнул в свою палатку, высокое золотистое пламя трещало в камине, и он, ужаснувшись, застыл на месте. Чудесные березовые поленья Орра горели, окутанные дымом! Его соседи предали их огню. Он уставился на бездушные раскрасневшиеся физиономии, и ему захотелось облаять их последними словами и столкнуть друг с другом лбами, а они громко, компанейски приветствовали его и великодушно пригласили разделить с ними каштаны и печеную картошку. Ну что с такими поделаешь?

А на следующее утро они спровадили покойника из его палатки. Просто взяли и вымели. Они вынесли его койку и пожитки прямо в кусты, и все это свалили там в кучу, а сделав дело, отряхнули руки и бодрым шагом вернулись в палатку. Йоссариана поразила их бьющая через край энергия и задор, их простой, практичный подход к делу. За какие-то несколько секунд они так легко и просто разрешили проблему, над которой Йоссариан и сержант Таусер безуспешно бились долгие месяцы. Йоссариан не на шутку встревожился: чего доброго, они так же лихо избавятся и от него! Он помчался к Заморышу Джо и смылся с ним в Рим.

33. Нейтлева красотка

В Риме Йоссариан так сильно тосковал по сестре Даккит, что начал рыскать по римским улицам в надежде найти Лючану с ее незабываемым смехом и шрамом под сорочкой или хотя бы ту самую пьяную, волоокую потаскушку в расстегнутой оранжевой сатиновой блузке. Но он тщетно разыскивал их. Вместо Лючаны он нашел Аарфи, который прибыл в Рим вместе с Данбэром, Нейтли и Доббсом. Аарфи не пожелал идти в этот вечер с хмельной ватагой однополчан выручать нейтлеву красотку, которую какие-то военные заточили в отеле и не хотели выпускать, покуда она не скажет «дядя».

— С какой стати я должен рисковать собой только ради того, чтобы помочь ей оттуда выбраться? — высокомерно вопрошал Аарфи. — Но вы не передавайте Нейтли моих слов. Скажите ему просто, что у меня на сегодня назначена встреча с крупным деятелем из моей молодежной организации.

Уже немолодые, важные шишки не хотели отпускать нейтлеву красотку, покуда она сама, добровольно, без принуждения не скажет «дядя».

— Скажи «дядя», — говорили они ей.

— Дядя.

— Нет, нет. Ты сама скажи «дядя».