Читаем без скачивания Жуть - Алексей Жарков

рукой. Как в старые времена. Привычки не меняют.

Толпа внизу взорвалась криком.

Его народ. Его люди.

Они не могли проникнуть во дворец, зато могли говорить, требовать, кричать. Фильмы об ордах зомби упустили эту страшную возможность. Мертвецов в огромной воронке под стенами президентского дворца не заботил погибший кинематограф, они выбирались из проломов, протискивали свои костлявые тела в трещины, накатывали волнами гнили. Чёрные лица поднимались к широкому балкону, разлагающаяся плоть, жёлтые кости, обрубки тянулись вверх.

Впрочем, всё как всегда. Неугомонные избиратели.

На горизонте чернели распятия.

Президент прочистил горло, положил руки в резиновых перчатках на перила и остановился взглядом на случайном лице — он поступал так всегда: обратиться ко всем и лично к кому-то. Зомби (маркер для взгляда) вперился в балкон пустыми глазницами. Правая половина лица кожурой свисала на плечо, вместо рта маслянисто блестела рваная рана. Казалось, мертвец ухмыляется. Президент зря боялся дождя — едкая влага оголила и вылизала черепа митингующих, словно те, кто скандировал под окнами всю неделю, натянули белые шапочки для купания.

— Сэр, ваша супруга… — послышалось из-за спины.

«Хорошо. Я смогу».

Он поманил рукой, ни на секунду не теряя зрительного контакта с толпой.

Моника была в синем вечернем платье и шляпе с широкими полями. Президент видел её боковым зрением, но от него не скрылось, что слизь успела пропитать кружевной воротник, а отломок кости бугрит рукав.

Руки Моники сковали за спиной наручниками, движения ног контролировали два металлических шеста — такими, приспособив петлю, отлавливали бешеных собак.

— Моя жена! — закричал президент мёртвым головам внизу. — Она рада приветствовать вас!

Но что это? Там, внизу…

Толпа аплодировала. Яростно, буйно, неистово.

«Сработало!»

— Семья! Семья! Семья!

— Мистер президент, ваша супруга отлично выглядит!

— Миссис Моника! Миссис Моника!

Он осторожно приобнял холодные плечи жены. Металлическая удочка, прикреплённая к обручу на шее, не давала Монике впиться в мужа… попытаться впиться. Монике удалили все зубы и ногти, сшили рот. Президент слышал, как его супруга шипит.

«Как хорошо, что меня уговорили не хоронить Монику. Холодильная камера — дальновидное решение».

Что-то изменилось. Мертвецы пели…

— Сколько жизни в этих потерянных лицах, когда мы видим распятые тела. Мистер президент, обнимите свой народ, мы вас просим спуститься к нам…

Тёмное, парализующее облако наполнило голову. Он понял, что подпевает, вторит гнилым глоткам, раскачиваясь из стороны в сторону. Слова обладали силой, жёлтой и древней, сливались в нетерпеливый голодный зов. Мертвецам не требовались клыки и руки, чтобы добраться до него. Больше нет.

У них была песня.

Это президент понял слишком поздно, когда взобравшись на широкий парапет балкона, бросил своё тучное тело вниз.

Словно рок-звезда в объятия преданных фанатов.

— — —

— Кто следующий? — спросил Филин, закончив рассказ. — Кому передать жетон? — Он осмотрел лица собравшихся, и ему сделалось не по себе, голова закружилась. Лица чудовищ смотрели на него, молча — спасибо и на этом. — Кстати… не только у вас есть друзья, — выдавил Филин и поспешил ретироваться во мрак.

Он вернулся к палаткам на дрожащих ногах.

— Ну, что там? — поинтересовался Егоркин.

— Да ну, — отмахнулся Филин, — жесть.

— И чё теперь делать?

— Хрен знает, — шикнул Филин, — подождём, может, сами свалят, как пришли. Нафиг, я туда больше не пойду… такие рожи…

— Во! — Гоша выставил вперед указательный палец. — Сваливают, кажись.

Друзья проследили, как чудовища, кряхтя и переваливаясь, покинули костёр и растворились в темноте.

— Пошли, наш ведь костёр!

— Верняк, — подхватил Натан и, пригибаясь, будто в кинотеатре во время сеанса, пошкандыбал к костру. Друзья двинули за ним. Когда все снова были в сборе, Натан взял чурбанчик и занёс над костром.

— Может не стоит, — опасливо спросил прыщавый Егоркин, — вдруг это ключ?

— Какой ещё ключ? — не понял Натан.

— И в самом деле хорош, — поддержал Егоркина Гоша.

— Ну ладно… — сдался Натан, откладывая чурбан в сторону.

— У меня ещё история есть, — зажёг сигарету Зязя. — Про то, как один мужик…

— Давай уж с начала, — перебил Гоша.

Зязя выдохнул дымом и кивнул.

Стоматологи рекомендуют

Д. Костюкевич

— Святой отец, я хочу исповедаться.

— Слушаю, сын мой.

— Моя история очень странная. Безумная.

— Исповедальня слышала много рассказов. Пороки и страсти всегда неправильны. Говори.

— Всё началось с зубной пасты.

— Прости, сын мой, я правильно расслышал?

— Зависит от того, что вы услышали.

— Зубная паста.

— Тогда, да. Всё началось именно с зубной пасты. Точнее, с её исчезновения. Однажды утром я обнаружил пустой тюбик, хотя был уверен, что вчера он был наполовину полон.

— Вы живёте один?

— Да, святой отец.

— Может, гости?

— Сначала я тоже так подумал. Действительно, вечером я принимал друзей детства. Коньяк, свиные рёбрышки, разговоры о прошлом. Видимо, кто-то решил подшутить. Тюбик был не просто выжат, а абсолютно пуст. Я даже разрезал его — ни следа пасты, словно вымыли. Странная шутка… да, так я тогда и подумал.

— Но у вашей истории есть продолжение?

— Вы правы. Я купил новый тюбик, открыл его перед сном, чтобы почистить зубы. Утром — ни капли. Это было, как минимум, необычно. Я был немного испуган, но больше заинтригован… чувствовал себя экспериментатором, понимаете? По дороге с работы купил новый тюбик. Новое утро — история с исчезновением повторилась. Я был готов поверить в домовых и ночных воришек, специализирующихся на зубных пастах.

— Сын мой, какое отношение это имеет к грехам, в которых?..

— Извините, что перебиваю, святой отец, но отношение самое прямое. Я стал прятать тюбики: в шкаф, тумбочку, под ковер… ставил опыты! К утру тюбики неизменно пустели.

— В сейф не пробовали?

— Пробовал! В сейфе сработало, паста осталась нетронутой.

— Значит, воры.

— И я тогда склонился к этой мысли. Обратился в полицию — высмеяли. Стал дежирить по ночам, поставил камеры — ничего. Подозревал себя в лунатизме, приковывал к кровати. Но паста продолжала пропадать. Однажды я купил несколько упаковок: к утру колпачки валялись на полу, возле пустых тюбиков.

— Но сейф…

— Да, да, я помнил о сейфе. Когда мои старания не дали результатов, я снова провел эксперимент с сейфом. Два дня ничего не происходило, тюбик оставался цел, а на третье утро, когда я открыл дверцу, сейф изнутри был измазан белой массой… Каждый новый восход солнца дарил мне пустоту тюбика, бесполезную для зубной щетки.

— Давайте без литературных образов.

— Конечно-конечно… Но однажды он убил человека. Я привел к себе девушку, и он убил её.

— Подождите, о ком вы? Кто убил?

— Человек-паста. Но ему больше нравится имя Дент.

— Какой Дент? Какая паста?

— Человек-паста. Он живой, он хочет быть похожим на нас. Именно поэтому он каждую ночь набирал массу, втягивая в своё тело новые граммы зубной пасты. Чтобы принять человеческий облик.

— Бред какой-то…

— Я же предупреждал. Со стороны это кажется безумием.

— Безумие — не грех, сын мой. Но ты упомянул про убийство.

— Да. Из-за этого я здесь. Он любит убивать, говорит, что это главная черта человека. «Человек — единственное животное, которое причиняет другим боль, не имея при этом никакой другой цели».

— Это его слова?

— Дента? Нет. То есть — да. Он любит их повторять, а само выражение принадлежит Шопенгауэру. Дент… он хороший, он как ребенок. Тот же сейф… Он не мог заставить новые порции «плоти» просочиться через герметичный металл, и тогда начал капризничать — размазывать пасту по стенкам, как ребёнок… Но эти убийства, мне приходится избавляться от тел. Я говорю, что это неправильно, плохо, но он не слушает.

— Где сейчас ваш человек-паста?

— Здесь, на полу. И он хочет, чтобы вы сохранили его тайну.

Тестообразная масса засочилась сквозь решетчатое оконце. Не в силах закричать, священник сжался на узкой деревянной скамье. Ручейки сливались