— Да, и я почувствовал какой-то чужой, новый тон в разговорах с англичанами, чего раньше не было, — говорил Сикорский, — тон, который мне очень не понравился, который, пожалуй, казался фальшивым. Но ничего, на англичанах свет клином не сошелся. Не только на них будем опираться. Сейчас я хочу главное в нашей политике переключить на США и там искать необходимой поддержки. Кроме того, моим большим желанием является восстановить взаимопонимание с Советским Союзом. Я должен это осуществить и сейчас предпринимаю в данном направлении определенные шаги. Разрыв отношений с СССР является, собственно, результатом выходки — да, совершенно неразумной выходки — генерала Кукеля. Получилось очень скверно. Но теперь уже ничего не поделаешь[76].
Продолжая беседу, я сказал генералу прямо в глаза, что сейчас позиция его и Польши значительно слабее по сравнению с 1940–1941 годами. Отсутствие достижений и более или менее крупных успехов в 1942–1943 годах необходимо отнести прежде всего за счет действий его окружения, которое за его спиной служит санации и руководствуется только ее интересами. Далее я подчеркнул, что еще одной, по-моему, весьма существенной причиной наших неудач является тот факт, что управление нашими делами находится в руках старого поколения. Эти люди непригодны не потому, что они старые, а потому, что они безнадежно скомпрометированы, неисправимо коррумпированы и неизлечимо слепы. Я предлагал омолодить политическое и военное руководство, высказывал уверенность, что только тогда мы действительно семимильными шагами двинемся вперед.
В итоге довольно длительной дискуссии мы решили, что я поеду в США с особой миссией и буду прикомандирован к союзническому комитету по вопросам ведения войны. Сикорский сказал мне, что на данном этапе он переносит центр наших дел в тот район. Там я должен был обстоятельно познакомиться с обстановкой, разобраться, как американцы понимают и оценивают польские вопросы. Генерал предупредил меня о существовании там очень сильной санационной группы во главе с бывшим министром Матушевским, которая много вредит, вставляет, как он выразился, палки в колеса и подрубает его авторитет. Договорились также, что в случае восстановления отношений с Советским Союзом я поеду на работу в Москву.
Я дал согласие на поездку в США. Это решение довели до сведения Андерса, а затем о нем было объявлено официально.
В ходе беседы Сикорский при мне продиктовал полковнику Марецкому ряд фамилий генералов и старших офицеров, которые немедленно снимались со своих должностей и переводились в резерв (в положение бездеятельности). Это были генералы Токаржевский, Раковский, Коссаковский, полковники Окулицкий, Дзвонковский, Домань, Шафрановский и многие другие. Такой приказ действительно вскоре появился.
Через два-три дня после нашей беседы Сикорский на совещании старших офицеров в Киркуке официально заявил, что в своей деятельности он намерен опираться на молодых офицеров и собирается двадцать-тридцать человек из них назначить на высокие должности в армии и на руководящие политические посты.
Такое решение явилось тяжелым ударом по санации и ее замыслам, а также по планам Кота и Андерса.
Некоторое время спустя Сикорский распорядился, чтобы командиры дивизий представили ему примерно по тридцать фамилий молодых офицеров, желающих посвятить себя политической деятельности. Кроме того, я лично должен был представить Сикорскому список примерно тридцати коллег, которые сразу же были им назначены на ответственные должности. Потом я этот вопрос обсуждал со многими товарищами. Некоторые из них (как, например, Збигнев Раценский) вскоре после моего разговора с Сикорским были им приняты. На аудиенции вновь затрагивались вопросы привлечения к работе и соответственного использования молодых.
В это время Андерс производил впечатление человека дезориентированного, не знавшего, что ему предпринять. Он хотел внушить всем окружающим, что пользуется поддержкой старших офицеров, но это ему решительно не удавалось, так как он не защищал тех, кто был снят приказом Сикорского. Помню, как во время разговора на эту тему я спросил, будет ли он защищать Раковского, и услышал в ответ:
— Это деревянный человек, сухарь, и для дальнейшей работы он не годится. Я его использовал должным образом лишь при организации штаба, а сейчас не жалею его и защищать не собираюсь.
Таково же было его отношение и к другим, в частности к Токаржевскому, которого Андерс не любил и был доволен, что Сикорский его отстранил. Должен одновременно сказать, что Токаржевский, даже будучи снят Сикорским со своей должности и переведен в резерв, держался с большим достоинством и солидностью, чем резко отличался от Андерса.
Желая на предстоящем совещании высшего состава заручиться определенной поддержкой генералов, Андерс попытался некоторых из них привлечь на свою сторону. Перед совещанием командиров соединений он обратился к Пашкевичу, чтобы тот под держал его, а Сикорского представил бы «политическим банкротом», который вскоре должен будет уйти в отставку, уступив место Верховного Главнокомандующего ему, Андерсу. В награду он пообещал Пашкевичу, что не забудет его. Не знаю точно, какие еще вопросы затрагивались, так как разговор происходил в соседней комнате. Хорошо помню только, как дверь вдруг распахнулась и до меня донесся возбужденный, слегка прерывающийся голос Пашкевича:
— Считайте, господин генерал, что мы никогда не пили с вами на брудершафт! Считайте, что я не являюсь крестным отцом вашего сына!
После этого дверь с треском распахнулась, и я увидел красное от сильного возбуждения лицо Пашкевича. Я проводил генерала до автомобиля, а через минуту вошел к Андерсу. Он сидел за столом и нервно курил папиросу. Весь его вид говорил о том, что возбуждение от только что состоявшегося разговора еще не улеглось. Красные пятна отчетливо выделялись на его обычно бледных щеках, а глаза бегали быстрее, чем всегда. Чувствовалось, что он был взбешен.
Едва я вошел, Андерс обратился ко мне со словами:
— Видишь, какой глупец! Продолжает поддерживать Сикорского.
Я молча слушал. Андерс продолжал:
— Я ему объяснял как мог, что Сикорский законченный банкрот, а он ни в какую.
В разгар этих речей вошел Висьневский, и я вернулся в свою комнату.
С этого момента Андерс уже не скрывал своего недовольства Пашкевичем, порочил его как только мог, старался придираться к нему на каждом шагу. В результате Пашкевич, уже после смерти Сикорского, отказался от командования танковой бригадой и уехал в Англию, стараясь устраниться от всего, что происходило на Ближнем Востоке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
