В «Путешествии из Москвы в Петербург» (1834)
П писал: «…Москва была сборным местом для всего русского дворянства, которое изо всех провинций съезжалось в нее на зиму. Блестящая гвардейская молодежь налетала туда ж из Петербурга. Во всех концах древней столицы гремела музыка, и везде была толпа. В зале Благородного собрания два раза в неделю было до пяти тысяч народу. Тут молодые люди знакомились между собою; улаживались свадьбы. Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками» (
XI, 246).
11 – Там, слышно, много праздных мест. – Праздных здесь: вакантных. Выражение «праздное место» – канцеляризм, употреблявшийся при заполнении вакансий, поэтому здесь звучит иронически.
XXVII, 11 – Московских франтов и цирцей… – Цирцея – волшебница, персонаж «Одиссеи» Гомера; здесь: кокетка.
XXVIII, 5 – «Простите, мирные долины…» – Прощание Татьяны с родными местами сознательно ориентировано П на прощание Иоанны из драмы Шиллера «Орлеанская дева» в переводе Жуковского (1821, опубл. – 1824):
Простите вы, холмы, поля родные;
Приютно-мирный, ясный дол, прости;
С Иоанной вам уж боле не видаться,
Навек она вам говорит: прости.
(Жуковский. Т. 3. С. 19.)
XXXII, 1 – В возок боярский их впрягают… – Возок боярский – экипаж, составленный из кузова кареты, поставленного на сани.
6 – Сидит форейтор бородатый. – Свидетельство патриархального уклонения Лариных от требований моды: форейтор должен был быть мальчиком, модно было, чтобы он был крошечного роста (см. с. 181).
XXXIII, 4 – Философических таблиц… – Поясняя этот стих, Б. В. Томашевский писал: «Судя по рукописям, Пушкин имел в виду книгу французского статистика Шарля Дюпена “Производительные и торговые силы Франции” (1827), где даны сравнительные статистические таблицы, показывающие экономику европейских государств, в том числе и России» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. В 10 т. М.; Л., 1949. Т. 5. С. 600–601). Дюпен Шарль (1784–1873) – математик, экономист и инженер. Книга Дюпена вызвала отклик в иронических стихах П. А. Вяземского, которые, видимо, послужили П первым источником сведений о ней. В дальнейшем она энергично пропагандировалась Н. А. Полевым и обсуждалась в русской журналистике (обширный материал, комментирующий отклик П в ЕО на книгу Дюпена, см.: Алексеев. С. 119–126). Здесь, в частности, содержится характеристика строфы XXXIII: «Несомненно, что “расчисления философских таблиц”, на которые намекал Пушкин, и в его понимании относились не столько к “улучшению шоссейных дорог”, как предполагал Н. Л. Бродский, сколько к тому времени, когда у нас наконец будут “раздвинуты” границы “благого просвещенья”. Пессимистические прогнозы и горькие расчеты Пушкина относятся не к перспективе русского технического процветания, – картину будущего он рисует бодро и уверенно, – а к его ожиданиям более широких прав, которые когда-нибудь, со временем получит у нас “просвещение”» (Алексеев. С. 122). Тот же автор показывает, что стихи «Мосты чугунные чрез воды / Повиснут звонкою дугой» (VI, 446) и «…под водой / Пророем дерзостные своды» имеют реальное основание: «В первом номере “Московского телеграфа” за 1825 г. сообщалось: “Висячие мосты входят в общее употребление. В Петербурге сделан такой мост через Мойку. В Англии остров Англезей соединен с твердою землею таким мостом” <…> В Англии, сообщал тот же “Московский телеграф”, ревностно “принялись <…> за подземную дорогу, которая будет прокопана под Темзою”» (Алексеев. С. 126). Несмотря на ироническое начало и концовку, строфа, бесспорно, связана с размышлениями П о роли технического прогресса в будущем России и представляет своеобразную утопию-миниатюру.
XXXIV, 1 – Теперь у нас дороги плохи… – Тема дорог занимала в русской литературе еще с «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева особое место. Дороги были предметом постоянных забот администрации, на них в первую очередь обращали внимание во время ревизий и высокопоставленных посещений. Однако именно в их состоянии с предельной наглядностью обнаруживался принцип бюрократического управления: забота о внешнем, которое может привлечь внимание начальства, и полное равнодушие к сущности дела. Несмотря на огромные финансовые затраты и жертвы (при непрерывно разъезжавшем по России Александре I дорожная повинность превратилась в настоящее бедствие, причину разорения тысяч крестьян), дороги приводились в порядок «для начальства» и были в другое время в ужасном состоянии. Ср.: «Поехавши из Петербурга я воображал себе, что дорога была наилучшая. Таковою ее почитали все те, которые ездили по ней вслед Государя. Такова она была действительно, но на малое время» (А. Н. Радищев «Тосна»).
XXXIV строфа в стилистическом отношении построена на эффекте столкновения резко ощущаемых как контрастные лексических групп: европеизмов – «аппетит», «прейскурант» (показательно, что в черновом варианте «аппетит» выделен подчеркиванием как чужое слово) и антипоэтической бытовой лексики – «клопы», «блохи», «колеи», «изба» и пр. Лексика второго рода вызвала протесты Ф. В. Булгарина в известной рецензии-доносе на седьмую главу: «Мы никогда не думали, чтоб сии предметы могли составлять прелесть поэзии», – писал Булгарин о «картине горшков и кастрюль et cetera» из XXXI строфы. И тут же: «Поэт уведомляет читателя, что:
На станциях клопы да блохи,
Заснуть минуты не дают»
(Северная пчела. 1830. № 35)
XXXV, l‑4 – За то зимы порой холодной… Дорога зимняя гладка. – См. с. 140–141.
5 – Автомедоны наши бойки… – Автомедон – возница Ахиллеса из «Илиады» Гомера, здесь (ирон.): извозчик, кучер.
8 – В глазах мелькают как забор. – Примечание П: «Сравнение, заимствованное у К**, столь известного игривостию изображения. К** рассказывал, что будучи однажды послан курьером от князя Потемкина к императрице, он ехал так скоро, что шпага его, высунувшись концом из тележки, стучала по верстам, как по частоколу» (VI, 195). П, видимо, имеет в виду рассказы известного автора комедий и фантастических вымыслов А. Д. Копиева, хотя подобные же рассказы приписывались и другому известному «поэту лжи», князю Д. Е. Цицианову. О Цицианове его родственница А. О. Смирнова-Россет писала, что он «сделался известен» «привычкой лгать в роде Мюнхаузена» (Смирнова-Россет. С. 27). Вяземский, вспоминая невероятные рассказы Цицианова, упоминает и о поездке его курьером от Екатерины к Потемкину (Вяземский. С. 112). Рассказы эти, видимо, были известны и П. См. комментарий Б. Л. Модзалевского в кн.: Дневник Пушкина (1833–1835 гг.). M.; Пг., 1923. С. 291.
14 – Семь суток ехали оне. – См. с. 138.
XXXVI, 5 – Ах, братцы! как я был доволен… – П выехал из Михайловского в Псков в сопровождении фельдъегеря утром 5 сентября 1826 г. и 8 сентября прибыл в Москву.
6–8 – Когда церквей и колоколен… Открылся предо мною вдруг! – Подъезжающему к Москве в пушкинскую эпоху прежде всего бросались в глаза многочисленные церковные главы, придававшие городу неповторимый облик. В начале 1820-х гг. в Москве считалось 5 соборных церквей, приходских, кладбищенских и других православных – около 270
