кажется говорят.
– Говорят: динь-дон, ведьма мертва[82], – шепчет Дарси.
– Ой! – Мне смешно. – Ну и это тоже.
Я улыбаюсь своему остроумию, как вдруг Дарси вскакивает с пола с прытью, которой я не ожидала, бросается к двери. Застигнув меня врасплох, по пути она толкает меня, и я падаю.
Putain!
Я вскакиваю. Пистолет все еще у меня в руках, и я выбегаю из комнаты в фойе, где кричит Дарси.
Putain, putain, putain!
Я лишь молюсь, чтобы у Mamie были беруши. Она, конечно, плохо слышит, но Дарси дико визжит, децибелы просто зашкаливают. Она добирается до двери. Дарси босая, ей бесспорно удобнее, потому что я в ботильонах. Но я бегун, и это дает мне неоспоримое преимущество. Я почти хватаю ее за волосы, но они струятся сквозь мои пальцы. Она продолжает бежать, выскакивает через парадную дверь, летит по ступенькам, выкрикивая бессмыслицу, но звучит как истязаемый военнопленный.
Я быстро сбегаю вслед на посыпанную гравием дорожку, обсаженную соснами. Сейчас моросит дождь и небо стало белым. Мне всегда казалось, что вход в замок похож на пейзаж из русского фильма. Сейчас это особенно явно – все вокруг мрачное и безжизненное. Вы почти можете представить зимний березовый лес, покрытый снегом. Ускоряясь, я странным образом почти наслаждаюсь этой неожиданной погоней, и мне вспоминается русская кулинарная книга, которую я когда-то читала. Я читаю кулинарные книги разных стран. Это интересно. Мне нравится пробовать блюда другой культуры, хотя бы для того, чтобы подтвердить, что французская – лучшая. Иногда я добавляю намек на Италию, кивок в сторону Финляндии. Для России я предложила французский взгляд на блинчики. Естественно, мой вариант был лучше.
Из этой кулинарной книги я узнала о печальном факте. Автор рассказала об этом в ретроспективном разделе о советской кухне. По ее словам, худшей казнью в России был выстрел в лицо, а затем захоронение в безымянной могиле. В своем воображении я вижу ту могилу в березовом лесу. Или у фасада замка.
Подобную казнь я больше всего на свете хочу назначить Дарси.
Nom de Dieu[83], девушка быстрее, чем я думала. Я могла бы пристрелить ее прямо сейчас, но это было бы крайне непредусмотрительно с моей стороны. Кто-нибудь может увидеть. Я хочу сделать это в комнате. Таков был мой план, и я не позволю Дарси все испортить.
Я интенсивней работаю руками, отталкиваюсь ногами и, наконец, добираюсь до нее. Толкаю ее на землю. Она корчится там несколько секунд, и я вижу, что ее правая щека сильно расцарапана. Я пригибаюсь и медленно провожу рукой по ее порезу. Она вздрагивает, вскрикивает. Убираю свою руку и вижу на ней свежее пятно крови. Затем резко хватаю ее за волосы и приподнимаю подбородок, так что она смотрит мне в глаза, и шепчу в дюйме от ее губ:
– Если ты еще раз издашь какой-нибудь звук, я пристрелю тебя прямо здесь и сейчас.
Затем я тащу ее, как тряпичную куклу, обратно в дом, пока она хнычет.
– Заткнись, – шиплю я. – Не издавай ни звука. Ни единого, ни малейшего звука – или ты рискуешь жизнью Mamie. Ты же не хочешь этого, не так ли?
Это заставляет ее замолчать. Угроза проходит по моим венам, не очень приятно врезаясь во внутренности: мне не нравится угрожать чему-либо, имеющему отношение к Mamie. Мне, конечно, не понравилось бить ее по голове. Я не монстр. Какой бы меня ни изображали.
Я обиженная женщина, и я, наконец, заявляю права на то, что принадлежит мне.
Мы почти вернулись в комнату. Еще секунда, и мы бы проскользнули внутрь. Но жизнь никогда не стеснялась преподносить мне сюрпризы. Еще одна беда сваливается на мою голову.
– Арабель! – Я слышу голос Mamie и оборачиваюсь. Я никогда не видела у нее такого выражения лица.
Она знает. Каким-то образом она все узнала. И эта маленькая сцена – пистолет, приставленный к голове бесценной Дарси, – говорит не в мою пользу.
Губы Mamie сжаты в тонкую линию. Она машет в воздухе листом бумаги.
– Положи пистолет, Арабель. Положи его сейчас же. Под платаном было второе письмо. В коробке, которую мы закопали там, чтобы… ох… – В этом «ох» – отчаяние, безнадежность. Как будто я пропащая или что-то в этом роде. – Арабель, отпусти Дарси. Сейчас. Ты… – Ее голос срывается на крик.
– Хорошо, – говорю я, осмысливая все это. – Ладно. – Я машу пистолетом в сторону бабушки. – Тогда и ты давай, Mamie. Ты же знаешь, я не хочу причинять тебе боль. Но ты также знаешь, на что я способна.
Мне самой немного страшно слышать, как эти слова вылетают из моих уст. Наблюдая, как хрупкая фигурка Mamie в отчаянии скрывается за потайной дверью, я чувствую волну неподдельной грусти. Как жаль – как несправедливо! – что мне придется убить и Mamie. Я хотела предупредить Серафину, что ее письмо лишь подвергнет опасности мою бабушку. Но это не дало бы мне необходимого времени. Когда я ударила бабушку по голове, я практически спасла ее. Это письмо было опасно для нее, а не для меня. Я люблю свою бабушку. Правда люблю. Нежно. Но любовь сейчас ни при чем. Я знаю, что мне придется сделать. Для того, чтобы у меня была та жизнь, которую я заслуживаю, другого пути нет. И какова альтернатива? Сможет ли Mamie провести остаток своих дней, наслаждаясь жизнью, если ее плоть и кровь, та, на кого она возлагала все свои надежды и мечты, окажется в тюрьме за убийство? Если она своими руками отправит меня туда? Нет. Мое решение будет лучшим выходом. Mamie отправится прямиком на небеса, воссоединится со своей Серафиной. Она будет благодарна мне за то, что я избавила ее от дальнейшей боли на этой земле. Честно говоря, я надеялась, что до этого не дойдет. Но, возможно, всегда рассматривала такой вариант.
Глава сороковая
Дарси
Мы с Сильви сидим на земле, прислонившись спинами к стене, в то время как Арабель со своим пистолетом нависает над нами. Я все еще дрожу от адреналина и чистого ужаса. Мой взгляд скользит вокруг, затем останавливается на полоске света в конце коридора, по направлению к двери. Раньше там было темно – по крайней мере, мне так кажется. Когда Арабель хлопнула дверью, она, должно быть, не закрыла ее как следует. Или мне просто мерещится. Пытаюсь представить себе выход из этого ада, когда улетучивается остаток надежды.
Сильви плачет. Слезы льются ручьем. Я ее понимаю, или, по
