Читаем без скачивания Кирилл и Мефодий - Юрий Лощиц

Мефодий и Константин уже почти четыре года не имели достаточного и надёжного письменного сообщения с патриархом Фотием и василевсом Михаилом, поручившими им новую миссию. Поэтому они лишь отчасти знали, как в эти годы складывались отношения между царьградской патриархией и Западной церковью. Они могли только догадываться, по разным косвенным признакам, что отношения эти становились всё хуже и хуже.

Ещё когда они вернулись домой из Хазарии, Константинополь бурно обсуждал как самую свежую новость неожиданный поступок папы Николая I. В 862 году папа вдруг направил во все восточные патриархии окружное послание и в нём без обиняков потребовал признать духовное первенство и главенство Римской кафедры над остальными поместными церквями.

Уже и раньше неоднократно звучали как в письмах, так и в речах столь любимые папами слова Спасителя, обращенные к апостолу Петру: «Ты — Пётр, и на сем камени созижду Церковь свою…» Но почему в Риме так произвольно, так самовлюблённо толкуют эти слова? Почему хотят видеть в них прямое предначертание Господне о совершенно исключительной, первенствующей роли папской кафедры? Разве Сын Человеческий благословил апостолов идти с проповедью в один только Рим, а не во все концы земли?.. Уже в церквях Востока, не менее древних и славных, привыкли было к этим всегдашним римским самовозвеличениям. Пусть, мол, ласкают свой слух, как дети, ищущие особых поощрений… Но вдруг весь Христов мир дождался грубого окрика. Это походило на воинскую команду: немедленно признать главенство Римской кафедры! И не просто признать. Отныне послушно исполнять! Апостолик в этом же послании потребовал от иерусалимского, александрийского и антиохийского патриархов — ни много ни мало — отказать в патриаршем достоинстве константинопольцу Фотию. Отказать на том основании, что Фотий не избран, а самовольно назначен императором Михаилом III. Как будто позабыл Николай, что и сам-то он получил папскую тиару по личной воле немецкого короля Людовика II Благословенного.

В следующем году папа созвал в Риме собор, на котором распорядился предать Фотия анафеме.

Проще всего было бы свести возникшую распрю к личной неприязни между константинопольским и римским перво-иерархами. Ну, не поладили, не нашли общего языка два человека. Один, Фотий, очень уж книжник, слишком дотошен в богословских тонкостях. Другой, Николай, чересчур горяч и воинствен… Нет, в распрю — как увидели солунские братья, прибыв к моравлянам, — незамедлительно включались и мирские правители. Претензии папы касались не только сугубо церковных канонов. Тут уже запахло и территориальными спорами.

Ещё до своего вызывающего начальственным тоном окружного послания Николай I направил Фотию и Михаилу III письмо, в котором просил вернуть в юрисдикцию Римской церкви целый список земель, принадлежащих Византийской империи: Эпир, Македонию, Иллирию, Фессалию, Дакию, Мидию… Это уже было не что иное, как требование пересмотреть события великой исторической давности. По сути, предоставить в духовную собственность Римской церкви земли, завоёванные когда-то ещё легионами Юлия Цезаря, Марка Аврелия, Траяна! Как будто не пронеслись смерчем по тем старозаветным имперским пределам орды завоевателей. Как будто не перетасовывались с тех пор до неузнаваемости рубежи и межи пришлых царей, царьков, вождей, вождишек. Как будто уже который век не сдерживала Византия напор болгарских ханов, заявившихся на Балканы, как на званый кровавый пир. Целый свет изменился до неузнаваемости. А притязания апостолика таковы, будто имперский Рим и по сей день греется в лучах славы бессмертного кесаря Августа. Вернуть, отдать, переподчинить папе — и всё тут!

А новейшая болгарская тяжба, что началась с крещения князя Бориса по византийскому обряду? Как же огорчило, как возмутило это событие римскую курию! На слуху у Мефодия и Константина эта тяжба уже который год длилась почти без передыха. И в ней за спиною Николая I всё время неизменно стоял Людовик II, король Немецкий.

И всё-таки из Венеции братья предполагали теперь идти в Рим, отложив на время возвращение в Константинополь. И дело было не только в обещании привезти на родину Климента ковчег с его святыми мощами.

Рукоположения священников-славян для службы в моравских храмах тоже, по разумению начальников миссии, важно было добиться именно в Риме.

Солунские братья жили сознанием великого христианского единства. Верою «во единую Святую, Соборную и Апостольскую Церковь», преданность которой исповедовали в ежедневных своих молитвах. Ни наяву, ни в нелепом сне они не могли допустить, что возлюбленная Церковь однажды может понести страшный ущерб — потерю своего единства, своего соборного начала. Нет, не напрасно это нерушимое единство уже столько веков испытывалось на прочность — через противодействие духовным блужданиям, соблазнам, чумным поветриям ересей.

Сознание единства христианской ойкумены не оставляло их и теперь. Верили, что вспыхнувшие недавно распри исчезнут, «яко исчезает дым», и до пожара не дойдёт. Думали, что не может же разразиться расколом своевольная прибавка к Символу веры, недавно предложенная латинскими епископами. Авторы той затеи вдруг посчитали, что о Святом Духе как третей ипостаси Троицы правильнее разуметь как о начале, исходящем не только от Отца, но и от Сына (филиокве). Достаточно на ближайшем всепоместном соборе сказать вслух про такое самодельное умничество, как оно тотчас будет всеми честными отцами осмеяно и отринуто. На то и собираются, чтобы думать и решать соборне, а не копить выдумки по своим закуткам.

Вот почему, достигнув Венеции, братья ждали подорожной грамоты на поездку в Рим. Да, они трудились три с лишним года в земле, числящейся под духовным призором римских пап. Вот и отчёт свой им нужно, по установившемуся испокон веку правилу, держать перво-наперво перед кафедрой, ответственной за свой, пользуясь латинским понятием, диоцез. Они впервые ввели в Моравии богослужение не на греческом и не на латыни, равно непонятных для паствы, а на природном языке моравлян — славянском. На этом языке уже существуют славянское письмо и славянские богослужебные книги. Это не их, Мефодия и Константина, прихоть. Такова была просьба самих моравлян, пожелавших узнать евангельские истины на своём языке. Но в Зальцбургской архиепископии желание моравлян и почин прибывших из Византии греков расценили чуть ли не как ересь. Недоброжелательство немецких епископов и священников постоянно мешало работе миссии. Пусть же апостолик сам их беспристрастно и мудро рассудит. Братья не знают за собой никакой вины. Они не воры, что роют по ночам подкопы под чужие стены. Они трудились во исполнение Христова предсказания, что проповедано будет Евангелие Царствия во всей вселенной, во свидетельство всем языкам. И славянскому языку тоже будет проповедано. Славяне ли повинны, что их так много в мире? Тяга их к свету Христовой веры слишком очевидна, чтобы и впредь её не замечать.