разумеется, служить – не Куприньке. Куприньку она могла только мучить. «Делаешь вид, что спишь, а сам? – бесновалась баба Зоя. – Обманщик! Постыдился бы! Перед иконами хотя бы постыдился бы! В чем еще ты меня обманываешь? В чем? Может, сбежать хочешь? И ведь не признаешься, что действительно этого хочешь». Баб Зоя еще много кричала про обман, про отсутствие стыда и веры. Но и пускай себе кричит. Крики – это не страшно. Крики можно стерпеть. Отключить мозг, потупить глаза, чтобы не догадалась, что не стыдно, не забывать их время от времени быстро поднимать и тут же опускать, чтобы не обвинили в том, что не слушаешь. «Ух, я тебя сейчас проучу! И раскаялся Господь, что создал человека на земле»[15]. А это Купринька услышал. А от этого Куприньке стало страшно. Никогда не знаешь, что выкинет баб Зоя в следующий раз. А она потащила Куприньку в хлев. Цепь осталась лежать на полу, это и радовало, и пугало одновременно. В хлеву сдернула баб Зоя с Куприньки одежды, прям одним рывком. В моменты гнева в маленькой старушке обнаруживалась недюжинная сила. Рядом с коровником стояла большущая железная бочка. Вода в ней круглый год была ледяной. Баба Зоя метнулась к бочке, зачерпнула из нее ведром воды, подтащила к Куприньке табуреточку, на которой обычно сидела во время дойки коровы, встала на табуреточку ту и опрокинула ведро на мальчика.
Бр-р, холодно. По тощенькому Купринькиному тельцу пробежал озноб. Купринька руками плечи обхватил, но баб Зоя прикрикнула: «Не сметь! Стой смирно! Руки по швам!» На дворе тепло, так что озноб быстро прошел и с руками по швам. Более того, появилась в теле этакая легкость, энергия. Жаль, что последнюю некуда тратить. Сейчас бы по траве побегать, бабочек половить, поскакать жеребенком. Ух! А баба Зоя то приметила. Ну что Куприньке после ледяного душа не так уж и плохо. Сжала зубы, скрипнула вставной челюстью, глаза в щелочки, по щекам желваки ходят. Ринулась снова к бочке, еще одно ведро зачерпнула и вновь на Куприньку – с головы да до пяточек.
И опять озноб. На сей раз дольше не проходил, но все равно согрелся мальчик. Тут дело нехитрое – нужно расслабиться, обязательно – всеми мышцами, и разольется по телу блаженное тепло. Но вновь его прогонит баб Зоя ледяной водой. А потом еще раз. И еще. И еще. И еще. Уже устанут старые руки, уже застонет спина, но упорно продолжит баба Зоя таскать из бочки воду, проливать на Куприньку ведра, смотреть мальчику в глаза, искать в них льдинки, что складываются в слово «ВЕЧНОСТЬ». И так, пока не закончится вода в бочке. По счастью, та не бездонная. На последних ведрах тепло уже не возвращалось, и хотя баб Зоя таскала их все медленнее и медленнее, времени на то, чтобы согреться, не хватало. Казалось, что волосы Куприньки покрылись инеем, с головы по шее, прямо по болячкам, стекали холодные капли. Поначалу это даже успокаивало боль в шее, но с пятым или шестым ведром стало невыносимым. Облегчение ушло. Боль возросла. Кожа Куприньки покрылась больными пупырышками. Их называют гусиными, но вряд ли гуси так страдают, как сейчас мальчик. Кроме того, подобные пупырышки на гусиной коже Купринька видел лишь тогда, когда сам гусь, обезглавленный, лежал общипанной тушкой на столе. Что лучше: мертвым или замерзшим? Ноги и руки свело, зубы стучали. Хотелось упасть, вот хотя бы в солому – та сулила желанное тепло. Но баба Зоя шипела: «Стой смирно». Кинув обессиленно последнее опустошенное ведро (то загудело, словно тоже застонав от усталости), баба Зоя отодвинула от Куприньки табуретку, водрузилась на нее и уставилась на мальчика. Смотрела пристально, изучала: насколько ему сейчас плохо. Холодно ли? Купринька чуть ли не падал, но едва его коленки начинали дрожать, готовясь опустить все тело на пол, баба Зоя приказывала: «Стоять. За то, что ты сделал, проклят ты пред скотиной!»[16] Она наслаждалась. Результатом пытки (конечно, за пытку баб Зоя то не принимала – так, воспитательный процесс), страданиями Куприньки. Упивалась своей властью над беззащитным существом. Восхитительное зрелище. Купринька жалок. Куприньку не жалко. Смотрит баб Зоя на синие Купринькины губы, на косматую мокрую голову, на дрожащее тело. Тварь ли я дрожащая или право имею? Права не имеешь. Дрожишь. Значит, тварь. А в голову баб-Зоину мысли всякие лезут, не отмахнешься. Мол, а зачем все это затеяла, только бочку зря опустошила. А в другом ухе звенит: «Обманывал, обманывал, обман-обман-обман, так ему, так ему, обманщику, поделом, по-де-ло-о-ом».
Головой тряхнула баб Зоя, чтоб мысли прогнать, а те уходить и не собираются. Кружатся стайкой: заболеет, зря-зря-зря, ничего, поучить надо было, так надо было цепью, так надо было плетью, заболеет, зря, жалко, не жалей, отпустить, пусть стоит. Бросила от злости баб Зоя камнем в ведро, словно оно во всем виновато, словно оно Куприньку поливало, словно оно сейчас в голове путается, а не мысли. Тьфу, пропасть! А Купринька все дрожит-подергивается, губами синющими трясет, еле-еле себя держит. «Холодно, че ли» – спросила баба Зоя. Подбородком еще так властно повела, мол, не выдумывай мне тут, не обманывай – я сама прекрасно вижу, что не особо тебе и холодно. Купринька же ответил стуком зубов. Ой, ну артист! Ну каков артист! Зубами, посмотрите-ка, стучит, словно отмороженный. «Ну, коль холодно, – с расстановкой произнесла баба Зоя, – будем тебя греть». Неужели спасение? Неужели избавление? Неужели суждено согреться? Но не так-то все просто с бабой Зоей. Сколько раз она быстро отходила? Сколько раз она прощала негодного Куприньку? Сколько раз не доводила дела до конца? У-у, не счесть. А ведь это же польза. Это же не издевательство. Нет. Это же не что иное, как ВОС-ПИ-ТА-НИ-Е! Прерывать воспитательный процесс ни в коем случае нельзя, но раз уж так хочет Купринька согреться, будет ему сугрев. «Полезай в навозную кучу!» – скомандовала баба Зоя. Купринька уставился на нее, словно бы ушам своим не веря. – Ну? Кому говорят? В навозную. Кучу. Давай-давай, пошевеливайся. – Оцепеневший Купринька с трудом пошевелил правой рукой, после – левой рукой, дернул ногой и повалился навзничь. Оледенелые ноги не держали. – У, разлегси! Нашел, когда отдыхать! – разворчалась баба Зоя. – Коли тебе холодно… Холодно ли? – Купринька еле заметно кивнул. – Ну, так вот, – продолжила баба Зоя. – Коли тебе так холодно, ступай в навозную кучу. Она свеженькая, с утра накидала. В навозе тепло. Вот и согреешься. Все для тебя, Купринюшка. Все для тебя, родненький». Купринька с трудом поднялся, подтащил свое шатающееся замерзшее тело к навозной куче. Возле той кружили мухи, стоял тот неприятный, но всегда узнаваемый запах. Запах навоза, разумеется. Чего же еще. «Давай-давай, смелее!» –
