— И что стало с нашими родичами?
Байсангар закусил губу.
— Шейбани-хан, осадив крепость, сделал подкоп с примыкавшего к ней конского рынка и обрушил участок стены. Узбеки устремились в брешь. Короче говоря, всех членов правящего дома мужского пола, включая детей, перебили. Шейбани-хан лично схватил самого маленького из них за лодыжки, с размаху расшиб его голову об одну из каменных гробниц его предков и бросил тело туда, где уже валялись трупы остальных. А потом приказал сжечь крепость, оставив тела внутри…
— А что с женщинами?
— Говорят, всех захваченных в крепости, от юных и невинных до уже имевших внуков, заставили танцевать голыми на пиру перед его пьяными вождями. Те дрались между собой за право обладать самой красивой, а поскольку некоторые не могли дотерпеть до конца празднества, то наслаждались доставшимися им женщинами прямо там, при всех.
Кулаки Бабура сжались так, что, казалось, костяшки вот-вот прорвут кожу.
— Что с Гератом?
Обычно невозмутимое лицо Байсангара исказила гримаса боли.
— Он полностью разорен. Мужчин перебили, женщин отдали на потребу дикарям, детей продали в рабство. Мой родич, тот самый, который вырастил Махам, убит. С особой злобой Шейбани-хан обрушился на мудрецов и ученых. Сегодня к нам прибыл караван, доставивший тех немногих из служителей медресе Герата, кому удалось спастись. Один из них, поэт, рассказывает, что все книги в библиотеках изорвали в клочья, а одному несчастному ученому пихали вырванные страницы в рот, пока тот не задохнулся, а Шейбани при этом смеялся и спрашивал: «Ну, и каково это: питаться одной поэзией?»
Бабур был подавлен рассказом Байсангара, но отнюдь не удивлен. С того момента, как он узнал, что его посланцы были перехвачены, он знал, что скоро нагрянет беда. Ну а что было бы, сумей он предостеречь своих родичей в Герате? Так или иначе, их изысканный, утонченный мир воздушных дворцов, старинных мечетей и медресе был разрушен до основания свирепым варваром. Отец Бабура порой заговаривал об этих дальних родичах, с которыми никогда не встречался. Он посмеивался над их любовью к роскоши и одержимостью красотой, над нехваткой подобающей каждому мужчине воинственности и боевых навыков. Особенно потешал его их изнеженный двор, где писатель пользовался большим почетом, чем воин, а поэты воспевали не подвиги и победы на поле боя, а сочность хорошо прожаренного гуся или вкус вина, которое они называли «водой жизни».
Но были ли они действительно так глупы, гадал Бабур, если им удалось безмятежно просуществовать до сего времени? Да, их постигала беда, но ведь не их одних. Бабур вдруг потрясенно осознал, что после того как Фергана, Самарканд, Кундуз, Хорасан и Герат пали под натиском узбеков, он остался единственным живым правителем из династии Тимуридов. В этом можно было увидеть священную миссию, дополнительную ответственность за сохранение всего рода. Вне зависимости от состояния войск, наличия припасов и снаряжения, ему в скором времени придется выступить против Шейбани-хана, чтобы спасти то, что осталось от мира Тимура, либо погибнуть.
Сообщение о том, как обошлись узбеки с семьей правителя, особенно с женщинами, скорее всего правдивое, снова заставило его с болью вспомнить о Ханзаде. Жива ли она? Он долго успокаивал себя тем соображением, что для узбеков, как возможный предмет для торга, живая она представляет собой большую ценность, чем мертвая. В этом же он снова и снова пытался убедить свою матушку. Теперь, когда ее мать умерла, Кутлуг-Нигор вбила себе в голову, что непременно должна снова увидеть дочь, и Бабур, конечно же, не мог поделиться с ней своими мрачными подозрениями насчет того, что, возможно, Шейбани до сих пор не дает покоя пережитое им в детстве, в Самарканде, а потому он получает особое удовольствие, подвергая поруганию, мукам и смерти других. Особенно Тимуридов.
— Повелитель!
Встревоженный голос Байсангара оторвал его от раздумий. Бабур выпрямился.
— Я не собираюсь ждать, пока Шейбани-хан двинет свою орду на Кабул. В течение недели мы выступим против него, каковы бы ни были к тому времени наши силы. Сколько у нас сейчас воинов?
— Около восьми тысяч.
Это, конечно, не шло ни в какое сравнение с узбекской ордой, но что там говорила Исан-Давлат? «Не смей отчаиваться, пока дышишь».
— Я должен привести в действие давно вынашиваемые планы противоборства с Шейбани-ханом. Разошли гонцов сегодня же во все племена — даже к неверным. Скажи, что все добровольно отправившиеся в поход будут на пять лет освобождены от подати зерном и скотом, не говоря о том, что я хорошо заплачу. Пусть им расскажут о случившемся в Герате и напомнят, что Шейбани-хан — наш общий враг. Он истребляет всех, кто не узбек…
Ночью, в сопровождении одного лишь Бабури, молодой правитель поднялся на стену. Он любил бывать там, и обычно это действовало на него умиротворяющее. Расстилавшиеся внизу луга были испещрены красными точками костров, разведенных на бивуаках чабанов и странствующих торговцев. Наверху были слышны голоса, смех, блеяние овец и кашель верблюдов. Дальше, за поясом стен, тихо дремал Кабул, но не обманчиво ли это спокойствие? Караваны, прибывавшие в город с запада, доставляли не только товары, но и слухи. Люди не могли не знать о катастрофе, постигшей Хорасан, и о том, что скоро Шейбани-хан двинется по направлению к ним.
Бабури тоже был непривычно угрюм.
— О чем ты думаешь? — полюбопытствовал Бабур.
— Да вот гадаю, где мы оба будем через месяц, а может, через год.
— Хочешь сказать, будем ли мы живы?
— И это тоже, но и вообще, что случится.
— Боишься?
— Не уверен… по-моему, тут что-то другое. А ты?
Теперь Бабуру пришлось задуматься.
— Нет, я не боюсь. Я беспокоюсь, но это не одно и то же. Меня тревожит, что будет с моей семьей. Мир, для жизни в котором я был рожден, который знали мой отец и дед, меняется. Все эти годы после того, как потерял Фергану, я был бродягой. И хотя сейчас я снова сижу на троне, все, что у меня есть, и все, что я собой представляю, балансирует на краю пропасти. Если мне не удастся справиться с Шейбани-ханом, все мои прежние старания окажутся бесполезными и все, что я оберегал, будет сметено.
— Ты боишься, что твое имя предадут забвению?
— Нет, тут нечто большее. Меня волнует, что я не заслужу людской памяти…
Было уже так темно, что Бабур не мог видеть лица Бабури, но почувствовал, как тот мягко положил руку на его плечо — жест, который, что случалось нечасто, помог хоть немного облегчить тяготившее его душу бремя. Бабури напомнил ему, что в предстоящей схватке он будет не одинок.
