Он помедлил. – Это превосходное научное изыскание. Вы выказали изрядное старание в поисках цитат и…
– А суждения? Я имел в виду исследования, выводы! Что вы скажете о них?
Мор отпрянул, словно моя напористость сбивала его с ног.
– Они, безусловно… убедительны. И исчерпывающи.
Но ведь я и стремился изо всех сил наставить читателя на путь истинный.
Внезапно мне расхотелось расспрашивать его дольше. Он уже упомянул о «превосходстве», «старании», «убедительности» и «исчерпанности». Скупое одобрение. А не наивысший благоприятный отзыв. Мор, очевидно, был хорошо знаком с моим творением, но воодушевления в нем я не заметил.
Он не увидел в труде ничего гениального.
Ну и что с того? Достаточно ли Мор осведомлен, чтобы судить непредвзято?
– Я благодарен вам за то, что вы нашли время и прочли мой трактат, – процедил я, – и готов учесть ваши советы и предложения.
Для пользы моих размышлений, а не для изменения манускрипта, уже переписанного смиренными монахами на лучший пергамент.
– Нас порадовало, что прошедшим летом во Франции вы присоединились к нашему обществу, – добавил я, – а также согласились предпринять дипломатическую миссию в Кале, отдав должное Турне.
Он улыбнулся. Или мне привиделось? Природа одарила его на редкость неулыбчивым лицом. Оно постоянно носило печать мрачности и уныния.
– Итак, вы наконец приобщились ко двору, – продолжал я.
– Ваша правда. Я сам себе удивляюсь… – наконец ответил он.
– Вы привыкнете и почувствуете себя здесь как дома, – успокоил его я. – Ибо по праву принадлежите к самому высшему обществу. Блестящие умы нашего королевства должны состоять на службе у монарха, поскольку размышления ученых ценнее золота. А каждому верноподданному следует с радостью дарить свое достояние королю.
Мор молча поклонился.
Я не намеревался говорить с ним в таком тоне. Мне хотелось просто посидеть у камина, наслаждаясь доверительной беседой, дабы достичь взаимопонимания и завязать дружеские отношения. Но в манерах моего визави не было сердечности. А любезность служит отличным прикрытием равнодушия. И я ощущал его холодность сильнее, чем тепло, исходящее от огня.
– Мои умственные способности в вашем распоряжении, – сказал он.
Я не собирался распоряжаться им, мне мечталось об ином. Он же по-своему истолковал мои слова, исказив мои благие намерения и превратив их в нечто унылое и зловещее.
Ах, да пусть себе живет как хочет! Почему меня так волнует, что он думает или чувствует?
Он всего лишь человек, не хуже и не лучше прочих.
Уилл:
Этот манускрипт – роскошный подарочный экземпляр, написанный на листах пергамента и оправленный в золотой переплет, – действительно отправили Льву X. Если верить сообщениям, папа сразу же прочел пяток страниц и заявил, что он «никогда бы не подумал, что такой труд может родиться по милости монарха, коему судьба уготовила иные подвиги, ведь даже люди, всю жизнь посвятившие наукам, не в состоянии породить ничего подобного».
Папа, благодарный за столь благочестивую поддержку, пожаловал Генриху долгожданный титул Defensor fidei – «Защитник веры». Отныне Гарри не будет чувствовать себя обделенным рядом с монархами, увенчанными витиеватыми церковными титулами.
Эта скромная книга имела потрясающий успех. Многочисленные переводы печатались в Риме, Франкфурте, Кельне, Париже и Вюрцбурге помимо других мест и распродавались они, едва только выходили из-под печатного станка. В общей сложности понадобилось двадцать переизданий, дабы удовлетворить аппетиты европейских читателей. Именно тогда Лютер вступил с поклонниками королевского таланта в перепалку, хуля автора на чем свет стоит. Генрих счел ниже своего достоинства отвечать на протестантские нападки, поручив Мору защиту своего труда.
Генрих VIII:
Мои теологические стрелы попали в цель. Я понял это по страстности отклика Лютера – он был уязвлен. Этот «одухотворенный» монах позволил себе дать против меня залп низкопробных оскорблений, сочинив ответный памфлет «Против Генриха, короля английского». Лютер обозвал меня «королем Англии, Божьей немилостью» и заявил, что поскольку тот «намеренно и сознательно выдумывает ложь против величия моего Небесного Владыки, достойную лишь ничтожных червей, то я имею право, от лица Владыки моего, забросать его английское величество мерзостным дерьмом и втоптать в грязь его корону».
– Итак, – сказал я, призвав к себе Мора, – вы можете убедиться, на каком уровне находятся мудрствования Лютера. На уровне испражнений.
Мор вяло листал страницы памфлета. Даже в его невыразительных глазах отразилось удивление (и презрение), когда он прочел выражение «мерзостным дерьмом».
– Я хочу, чтобы ему ответили вы, – заявил я. – В том же стиле.
Он явно собирался возразить, но я оборвал его:
– Ниже королевского достоинства отвечать в том же духе, и уж тем более сие не пристало его святейшеству. Но подданные могут воспользоваться вымышленным именем. Таким, как, к примеру, ваша «Утопия».
– Ваше величество, но почему именно я? – На лице его отразилось страдание. – Если вам нужен лишь обмен ругательствами, то есть более искусные пасквилянты. Я и слов-то таких не употребляю и уж тем более не мыслю подобными категориями. Для меня это будут адовы муки, тогда как для кого-то другого – приятное развлечение. Позвольте мне служить вам в более уместном качестве.
– Нет. Ибо мне нужен человек, способный ответить Лютеру должным образом, в том числе и в самых непристойных выражениях. Наймите матроса, он подскажет вам бранные слова; но суть дискуссии требует вашего ума.
Он явно запаниковал. Я уже заметил, что, волнуясь, Мор обычно пощипывает большие пальцы. Оттого они частенько бывали в ссадинах и царапинах. Эти движения он не мог спрятать под законоведческой мантией, даже если сохранял невозмутимое лицо.
– Должны же у вас быть скрытые, возможно, неведомые вам самому склонности, – сказал я. – Попробуйте оживить персонажа, коему нравится пачкать стены в сортире. Дайте ему волю.
– Я стараюсь подавлять мою земную ипостась, милорд.
– Тогда позвольте ей поднять голову в последний раз.
Я смягчил улыбкой непререкаемость моего приказа.
Мор ответил удовлетворительно. В его «Отповеди Лютеру», написанной под псевдонимом Уильям Росс, утверждалось, что душа Лютера «переполнена мерзостью». Мор назвал его «более грязным, чем свинья, и более глупым, чем осел», «раболепствующим буффоном, бывшим монахом, ставшим на путь сводничества», «чей рот полон смрадных экскрементов» и пригоден только для того, «чтобы дотянуться прогнившими зубами лишь до задницы облегчающейся ослицы». Он призвал читателей швырнуть обратно в Лютеров «разъяренный рот, в эту поистине полную собачьего дерьма пасть все то, что способна извергнуть его заслуживающая осуждения гниль, и излить нечистоты всех сточных труб и сортиров» на его голову. Лютер, как и ожидалось, страшно разгневался.
– Вы порадовали меня, – сообщил я Мору. – И я награжу вас по достоинству.
Честно говоря, он не проявил особой оригинальности, просто и довольно скучно обыгрывая тему «дерьма» и «сортиров».
– Особенно вам удался
