мы даже не успели попрощаться.
— Я хотела привести помощь, но… Было уже поздно…
— Возможно, ты и хотела, хотя мне в это слабо верится. Впрочем, они убили не всех. Кое-кому повезло выжить. — Взгляд её на мгновение стал отрешённым, она как будто что-то вспомнила. — Знала бы ты, через что мне пришлось пройти… Однако, теперь всё позади, и я нашла своё место в жизни.
— «Интегра»? — Я поморщилась от пронзительной боли. — Во что они превратили тебя? Ты стала машиной смерти…
— Как и ты. Неужели ты ещё не поняла этого, наивная дурочка? Мы с тобой всё это время шли параллельными путями, и теперь наши дороги пересеклись. — Она улыбнулась одними губами, тёмные неморгающие глаза оставались совершенно неподвижными. — Ты останешься здесь, а я пойду дальше… Мне нужно закончить начатое…
Замах – и я, приготовившись к гибели, зажмурилась. Кинжал с силой вонзился в мою уцелевшую механическую ладонь, пригвоздив руку к полу. Вспышка яростной боли – и я на мгновение теряю сознание. Растянувшись на грязном металлическом полу, я слышала, как дверь открылась. Вера вышла из тамбура внутрь вагона, послышались хлопки. Вьюговей свирепо выл, заметая небольшое помещение тамбура мелким снежком.
Она заберёт «Книгу»! Я должна помешать ей!
Нужно было сняться с уже потухшего плазменного кинжала, и я, кое-как извернувшись, поджала под себя ноги. Кинетический усилитель включился со второго раза, и я что было сил ударила по торчащей из ладони рукояти. С третьего удара железка переломилась и со звоном отлетела в сторону.
Стиснув зубы, со скрежетом я сняла ладонь с кремниевого лезвия. Полностью перебитые средний и безымянный пальцы безвольно болтались, но оставшиеся три я ещё могла сжать в кулак. Доползла до пистолета в углу, как раненый зверь до логова, и, с трудом совладав с дрожью, сунула его в кобуру. Попыталась встать, облокотившись о холодную стену. Тело выкрутил спазматический кашель, и рот моментально наполнился тёплой, солоноватой медью. Судорожно отплёвываясь, я кое-как разогнулась, ощущая, как мир плывёт на волнах боли.
В глазах сгущалась чёрная пелена, сквозь которую я должна была пробиться. Остановить её… Во что бы то ни стало…
В полумраке коридора никого не было – лишь призрачно мерцала, повиснув на проводе, сорванная с потолка лампа, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дверь в наше купе была распахнута настежь. Я вошла внутрь, и сердце просто остановилось.
На койке полусидел Марк, а лицо его было не разбито – оно было стёрто, превращено в кровавую маску, с которой лишь тёмные впадины глаз смотрели в никуда. От подбородка через всю грудь зиял глубокий, поперечный разрез, из которого на его колени стекала тёмная, почти чёрная в этом тусклом свете река. В сломанной руке, из которой сквозь куртку торчала окровавленная кость, он всё ещё сжимал пистолет. Ствол едва дымился, как эхо последнего выдоха.
Я рухнула на колени рядом с Марком, не чувствуя удара о пол. Коснулась его плеча – под курткой тело было тёплым, совсем живым. Из глаз, против воли, хлынули слёзы, горячие и бесполезные.
— Марк, пожалуйста, живи, — прошептала я, и голос мой был чужим, детским. — Я сейчас… Я кого-нибудь позову…
Но кого?! Кто в этом стальном гробу, несущемся сквозь ночную пустоту, мог помочь?! Марк шевельнул губами. Изо рта вырвался не звук, а хриплый, клокочущий выдох, и на губах его выступили алые пузыри.
— Я… попал… ранил… — едва слышно хрипел он – и каждый слог был для него мукой. — Сейчас… Догоним… Отдышусь только…
Он издал влажный, свистящий звук, и последний пузырь лопнул, оставляя на губах кровавую росу. Его грудь с шумом опала, как сдувшийся мех – и больше не поднялась. Всё затихло.
— Марк! Не уходи! — крикнула я, но крик застрял в горле, превратившись в хрип.
Он не ответил. Он был недвижим, а я, обессиленная, стала бить его по колену своей единственной целой рукой – тупо, методично, будто отбивая ритм, который должен пробудить его сердце. Его тело безвольно дёргалось в такт этим глухим ударам, как марионетка.
— Слышишь?! Не смей уходить! — умоляла я, уже не веря, что меня кто-то слышит. — Не умирай, сволочь ты такая! Не оставляй меня одну!
Но он ушёл, ушёл… Это был факт, твёрдый и неоспоримый, как камень в груди. Он ушёл и больше не вернётся! Как же так?! Взаперти сидит щенок, на дверях висит замок… Все ушли до одного, в доме заперли его… Все ушли, и Марк ушёл… Прямо как в том сне, от которого я проснулась в холодном поту…
Я уткнулась лицом в его колени, в мокрую от крови ткань, и замерла. Сидела, уставившись в одну точку на грязном полу, и слушала лишь собственное дыхание – хриплое, порывистое, звук гибнущего от голода зверя в брошенной клетке. И тогда внутри что-то треснуло, совсем тихо, как ломается тонкая льдинка. Что-то окончательное.
Кое-как ухватившись за столик, я поднялась на ноги. Мир качнулся. Взглянула на Марка в последний раз – на эту неподвижную, изуродованную статую того, кто был мне братом, другом, якорем. Вышла в коридор.
Сделала несколько неровных шагов в сторону тамбура и остановилась, будто упёрлась в невидимую стену. Тудух-тудух… Тудух-тудух… Ритмичный стук колёс заполнял тишину… Да нет же, каких колёс в маглеве… Это било моё собственное сердце, отчаянно и глухо, отдаваясь в висках похоронным маршем.
Непослушными пальцами я вытащила пистолет из кобуры, почувствовав знакомую тяжесть. Приставила холодный, круглый ствол к виску. Металл был ледяным, почти обжигающим. Большой палец сам щёлкнул предохранителем.
Я стояла так, пошатываясь в такт движению вагона, и за стеклом, как плёнка старого немого кино, проплывали белые, безжизненные холмы. А в голове, против воли, замерцали клочки воспоминаний. Лазурное море, в котором мы с Марком хохотали, как дети. Добрые, усталые глаза дяди Алехандро. Чистый горный ручей с водой, которая напоминала мне, что я жива. Белые снежки, летящие в морозном воздухе. Отто рядом со мной в желтоватой траве. Пряный, острый запах одеколона в каюте Марка, когда он обнимал меня вчера…
Взаперти сидит щенок, на дверях висит замок… Пора выпустить его. Выпустить наконец на волю.
Я что было силы зажмурилась, сминая последний, предательский кадр, и надавила на спусковой крючок…
Конец первой части
