– Я думаю, – осторожно сказал Гард, – эта история прольет свет на тайну убийства.
– Что вы?! – воскликнула Луиза, расширив от ужаса глаза. – Какое это имеет отношение к убийству! Вы ошибаетесь, комиссар! Я не хочу! Да ведь это просто моя галлюцинация!
– Меня как раз интересуют ваши личные ощущения, – сказал Гард. – Постарайтесь успокоиться и по порядку все мне рассказать.
– Но вы же не психиатр, комиссар?
– И вы, Луиза, не больная. Давайте разберемся.
Слегка взволнованный ее состоянием, Гард инстинктивно положил руку на плечо женщины, и это прикосновение внезапно кинуло Луизу к комиссару. Она уткнулась ему в плечо и разрыдалась, как девочка, напуганная темнотой, но теперь получившая защиту, – отчаянно и облегченно.
– Я не могу… я никому не говорила… это страшно… Откуда и почему вы знаете?.. как это страшно!..
Гард вынул из кармана носовой платок и вытер ей заплаканные глаза. Она выпрямилась, набрала в легкие воздух и, запинаясь, горячо и бессвязно, почти на одном дыхании, стала говорить:
– Вы знаете, это случилось три дня назад… Из лавки я вернулась рано… Приготовила кофе… Вхожу к нему… Тот самый кабинет… Он сидит… но это не он! Увидел меня, засмеялся, протянул руки… И вдруг сказал: «Мама!»… Из носа течет… И костюм!.. Он сидел мешком, как на чучеле… Я уронила кофе… Не помню, как выскочила… Навстречу – Юл, и как-то боком, боком, и побелел весь… Одежда порвана, вся разошлась по швам!.. И вдруг: «Где мой кофе, Луиза?» И тут выскочил из кабинета Лео… Они встали рядом, и я не могла понять, кто же из них Юл, кто Лео, кто отец, а кто сын… О Боже, как страшно!.. У меня потемнело в глазах… Они схватили друг друга, бросились в кабинет, заперлись… Оттуда – крик! Когда я очнулась, сорвала крючок, Лео зачем-то переодевал сына… Хотя нет, Юл переодевал отца! Это было так невероятно!.. А потом я ничего не помню, потом все было хорошо… Это сон, комиссар? Скажите мне, ради Бога, это был сон? Галлюцинация? Я просто сходила с ума? Почему вы молчите?!
– Что было дальше, Луиза? – закричал Гард, потрясенный собственным криком. – Дальше! Дальше!
– Ничего, – с неожиданным спокойствием сказала женщина, остановив на комиссаре полные ужаса глаза. – Ни-че-го. Я просто больна. Мне нужно к врачу. Я боюсь Лео. То есть Юла. У меня отобрали обоих. Верните мне их, комиссар! Верните! Верните!! Верните!!!
И она потеряла сознание.
Дверь на веранду быстро растворилась, вошел брат Луизы и бережно поднял на руки сестру, сползшую со стула. Он даже не взглянул на Гарда, а комиссар не мог пошевелиться, все еще находясь в каком-то странном оцепенении.
Когда дверь за ним закрылась. Гард медленно встал и побрел к машине.
– Ну как, созналась? – весело спросил шофер.
Гард издал какое-то рычание.
Ровно в десять утра Гард уже стоял у дверей кабинета профессора Грейчера в Институте перспективных проблем. Спустя две минуты появился профессор. Он сухо поздоровался с комиссаром и с нескрываемой брезгливостью осведомился, чем еще может быть полезен полиции.
– Консультацией, – коротко ответил Гард.
– Прошу.
Они вошли, сели. Грейчер сразу же бросил красноречивый взгляд на лежавшие перед ним бумаги, давая понять Гарду, как дорого ему время. Гард пропустил мимо намек Грейчера. Минуту они сидели молча. Грейчер – с недовольным видом. Гард – изучая лицо профессора. Обыкновенное лицо с усталым, слегка надменным выражением знающего себе цену человека. Безукоризненная одежда, подстриженные скобкой усы, манеры английского джентльмена, вышколенного воспитанием.
Гард все еще испытывал странное состояние, появившееся после сумасшедшего рассказа Луизы. Разумеется, он не мог в него поверить, но и не мог освободить свои мысли от черного покрывала, которым они застилались. Состояние Гарда усугубилось заключением психиатра, изучившего дневник Лансэре. Оно было уклончивым, в нем говорилось об отклонении от нормы, но утверждалось одновременно, что психическим заболеванием автор дневника не страдает. Неясность казалась Гарду зловещим предзнаменованием и подстегивала его, толкая на решительные поступки.
– Итак? – Кажется, они одновременно произнесли это слово.
– Я все же хотел бы уяснить, – спокойно и решительно произнес Гард, – чем конкретно занимается ваша лаборатория и чем мог заниматься ваш покойный коллега.
Профессор скучающе посмотрел в окно, затем на Гарда:
– Моя тематика секретна, комиссар.
– Знаю, – сказал Гард. – Вот разрешение на знакомство с научной тематикой вашего института. Вас устраивает документ?
– Простите, кто вы по специальности? – вместо ответа сказал Грейчер, прочитав, однако, бумагу.
– Криминалист.
– Н-да.
Этим «н-да» профессор словно бы воздвиг между собой и комиссаром стену, с высоты которой мог снисходительно наблюдать за стараниями жалкого дилетанта, карабкающегося по головокружительной крутизне.
– Вы все равно ничего не поймете.
– Пускай вас это не волнует, профессор.
– Ну хорошо, – согласился Грейчер. – Моя лаборатория занимается проблемами трансфункций биоимпульсов тета-ритма и реформацией организма по конгруэнтным параметрам.
«Успокоился? – как бы сказал насмешливый взгляд профессора. – А теперь иди спать!»
Гард проглотил слюну и через силу спросил:
– Что это значит?
– Чтение лекции, надеюсь, не входит в мою обязанность?
– Но вы не можете отказывать полиции в помощи, – сухо сказал Гард. – Я могу расценить ваш отказ как умышленный.
– Зачем же? – добродушно произнес Грейчер. – Если позволите, я представлю себе, что передо мной сидит первоклашка, и в течение пяти минут популярно объясню то, что любому студенту давно известно.
– В вопросах криминалистики вы были бы тоже новичком, – не удержался Гард.
– Возможно, возможно, – с улыбкой сказал Грейчер. – Итак, вы что-нибудь слышали о биополе?
– Нет.
– Похвальная откровенность. Биополе – это, в крайнем примитиве, это… Не знаю, как и объяснить! Ладно, попробую. Итак, механическим остовом организма служит скелет. Информационным же костяком является биополе. Представьте себе, что организм – это здание. Кирпичи его связаны друг с другом цементом. Но кирпичи образуют здание не только благодаря цементу, а еще и благодаря чертежам архитектора. Понятно?
Гард кивнул, подумав при этом, каким великолепным панцирем служит ученому его специальность. Такой панцирь проницаем лишь для специалиста же. Но в глазах профана внешняя оболочка ученого кажется величественной, независимо от того, что под ней скрывается: гений или ничтожество, мудрец или… преступник.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
