Но в тот самый момент, когда толпа во главе с сенатором хотела проникнуть в пороховую башню, со стороны реки раздался громкий крик о помощи. Все взоры обратились туда. Все увидели, как из лодки, несущейся вниз по течению, выпрыгнул какой-то солдат, бросился в воду и поплыл к берегу. У Лейхтвейса застыла кровь в жилах от ужаса. Он знал, в чем дело, он знал, кто сидит в лодке. Ведь он сам приказал Бруно и Отто напасть на часового у башни и увезти его в лодке. Ведь он сам распорядился, чтобы Бруно отправился в башню, а Отто остался в лодке вместе с часовым. Отдавая такое распоряжение, он руководствовался чувством сострадания и нежеланием убить часового. Но теперь он понял, что это распоряжение должно было иметь роковые последствия для Бруно и для него самого.
Отто быстро несся в лодке вниз по течению, а часовой уже подплывал к берегу. Едва только он вышел на берег, сотни рук протянулись оказать ему содействие.
— Измена! — крикнул часовой, еле державшийся на ногах. — Какой-то неизвестный силой проник в пороховую башню. Скорей идите, схватите его! Я боюсь, что он хочет взорвать башню.
Сенатор, по-видимому, человек решительный, торопливо спросил часового:
— Каким образом один человек мог одолеть вас? Ведь вы были вооружены?
— Совершенно верно, — ответил солдат, — но их было двое. Я видел, как они приближались в лодке, и в темноте мне показалось, что это офицеры с обходом, так как оба были в офицерских плащах и треуголках. Я дал им выйти на берег, но когда они приблизились, то я взял ружье наперевес и потребовал пароль. В то же мгновение, прежде чем я успел взвести курок, один из них нанес мне страшный удар кулаком в живот. Другой выхватил у меня ружье и швырнул его в реку. Я от страшной боли не мог произнести ни звука. Они отнесли меня в лодку. Один из них тоже вошел в нее, а другой взломал дверь башни и скрылся внутри. Я понял, в чем дело, и теперь знаю, что это были два переодетых пруссака, которые хотят погубить всю Прагу. Пора помешать им.
— К башне! — крикнул сенатор. — Вперед! Кто из вас настолько храбр, чтобы проникнуть внутрь башни? Кто бы ни решился на это, помните, что с минуты на минуту может произойти взрыв.
Воцарилась мертвая тишина. Притихли все, даже те, кто еще за минуту до этого изрыгал брань и проклятия против изменника. Никому не хотелось умирать такой ужасной смертью. Наконец выступило вперед пять человек храбрецов, решившихся последовать за сенатором. Аделина и Бенсберг тотчас же присоединились к ним. Таким образом, восемь человек вошли в пороховую башню через взломанные двери. К ним присоединился еще один человек, державшийся все время немного позади. Это был Лейхтвейс.
Он не думал об опасности, не думал о Лоре и об ее ужасном горе в случае его гибели. Все мысли его были сосредоточены на Бруно, который, несомненно, будет схвачен толпой. Бруно действовал по его приказанию. Лейхтвейс не мог знать заранее, что дело примет такой оборот. Он не знал, как спасти товарища, и тщетно ломал голову, как бы предостеречь Бруно. Башня была окружена тысячной толпой, бежать было некуда. Очевидно, Бруно должен был погибнуть.
Бруно уже находился в башне, где каждый шаг был сопряжен со смертельной опасностью. Он был доволен собою. Все ему до сих пор удалось как нельзя лучше. Он медленно шел по длинному коридору, в конце которого находилась обитая железом дверь. За этой дверью находился пороховой склад. Дверь, запирающуюся секретным замком, открыть было не так-то легко. Бруно достал связку отмычек и перебирал их одну за другой, стараясь отыскать такую, которая могла бы открыть замок, сделанный, очевидно, каким-нибудь большим мастером слесарного искусства. Но все было напрасно — ни один из принесенных им с собой ключей, ни одна отмычка не могли открыть замка. Пот крупными каплями выступил на лбу Бруно, но он не бросил тяжелой работы. Он должен был открыть этот замок, чего бы это ему ни стоило, он должен войти в склад, хотя бы ради этого ему пришлось выбить железную дверь собственными кулаками. Лейхтвейс поручил ему исполнить это дело, а всякое приказание атамана должно быть выполнено.
Наконец, когда он почти уже отчаялся открыть замок, ему пришло в голову просунуть в его отверстие крепкую проволоку; она, должно быть, зацепила какую-то пружинку, скрытую в замке, потому что язычок его сам выскочил, и в ту же минуту дверь открылась. Все-таки на эту работу ушло десять драгоценных минут. Эти десять минут послужили спасению Праги. Если бы замок открылся легко, Бруно давно исполнил бы приказ Лейхтвейса, и страшный взрыв уничтожил бы половину города.
— Ну, теперь за дело.
С этими словами Бруно прошел между пороховыми бочками, установленными рядами. Он остановился у одной из них, осторожно приподнял топором крышку и всунул в образовавшуюся щель один конец фитиля, другой же провел к выходу из склада. Он рассчитал, что пройдет не больше минуты, пока искра, поднесенная к этому концу шнура, достигнет бочонка с порохом, и, следовательно, в течение этой минуты ему следовало бежать из склада, броситься во Влтаву и доплыть до лодки Отто. Бруно вынул огниво из кармана, и, пока выбивал из него искру, долженствовавшую вызвать взрыв и разрушить Прагу, мысли его обратились к той, которую он так горячо любил, хотя и знал, что сердце ее потеряно для него навеки.
Он думал о Гунде. Глаза его затуманились, голова опустилась на грудь, и вдруг, сам не зная почему, он почувствовал глубокое смущение. Какая-то физическая слабость овладела им, а в глубине души поднялись укоры совести против того, что он собирался сделать; внутренний голос громко и отчетливо заговорил, что дело, ради которого Бруно пришел сюда, — дело недостойное и преступное, которому нет никаких оправданий. Бруно хотел заглушить этот голос, доказывая себе, что не по собственному побуждению решился на взрыв, а лишь повинуясь приказу атамана, от власти которого он не в силах избавиться; действительно, власть этого человека все сильнее и сильнее покоряла его.
— Все, что ты делал с тех пор, как попал к Лейхтвейсу, — нашептывал ему внутренний голос, — все это вздор в сравнении с тем, что собираешься сделать теперь. Ты грабил и разбойничал, врывался в чужие владения, нередко обагряя кровью свои руки. Но ты грабил владения скряг, деньги безбожников, расточителей, мотов, людей, потерявших чувство сострадания, которые собаками отгоняли бедняков от порога своих жилищ. Ты лишал жизни только тех, которые являлись ядовитыми пресмыкающимися; уничтожение таковых едва ли можно считать преступлением. Но сегодня, Бруно, ты хочешь предать разрушению целый город, погубив виновных и невинных, правых и виноватых; взорвав пороховую башню, ты разрушишь дворцы богачей, но в то же время уничтожишь и лачуги бедняков.
