Я проглотила еще одну ложку мороженого, просунув ее между губами.
— Ни к тому, ни к другому, — честно бормочу я, убирая ложку от губ. — Я никогда не была влюблена.
Мягко, так спокойно, что я едва замечаю, я чувствую, как шершавая кожа его ладоней скользит по внешней стороне моих бедер. Целеустремленные пальцы сгибаются вокруг задней части моих ног, чуть ниже края моих потертых шорт.
— Хочешь влюбиться? — шепчет он голосом, похожим на шелк и дым. Мягким, но тяжелым, как будто каждое слово – угроза.
Джуд дает первый взмах крыльев бабочки в нижней части моего живота, в такт с моим сердцем. Я чувствую, как крошечные коконы из шелка между моими ребрами начинают трансформироваться.
Я никогда не чувствовала ничего подобного.
— Что ты делаешь? — спрашиваю я подозрительно.
Кончики его пальцев впиваются в меня, цепляясь за мои сетчатые леггинсы и привязывая его руки к моему телу.
Я позволяю ему притянуть меня ближе к верхней части его раздвинутых ног.
— Прячусь от ветра, — улыбается он, как будто это очевидно.
Моя грудь сжимается, когда поток воздуха обдувает мой живот. Он поднимает мою мешковатую футболку и прячет голову под тонким материалом. Я делаю глубокий вдох, когда его золотистые волосы щекочут мою кожу.
— Джуд…
Его нос касается моего пупка, заставляя меня тяжело дышать. Он прослеживает огонь, кружащийся в моем животе, как будто он его видит, или, может быть, пламя следует за ним. Сильные руки скользят дальше по моим бедрам, останавливаясь прямо под моими ягодицами, когда он притягивает меня ближе, и моя талия касается его.
Я ненавижу сигареты.
Я всегда ненавидела этот запах, витающий в воздухе. Он напоминает мне ту ночь, когда я случайно сделала глоток из красного стаканчика на вечеринке, думая, что это мой.
Вместо этого меня встретил чертовски вонючий коктейль из прокисшей воды и измельченного сигаретного пепла. Я побежала в ванную и блевала несколько часов, и дело было не только в водке, плескающейся в моем желудке.
И все же я здесь, на Кладбище, где нас может увидеть любой, и все, о чем я могу думать, – это о том, чтобы затянуться.
Нет, я хочу прижаться своими губами к его горлу.
Я хочу почувствовать вкус пропитанной никотином кожи, почувствовать пульс под ней – каждый раз, когда мы трахаемся, я испытываю то самое знаменитое опьянение, о котором так восторженно говорят курильщики. Оно длится долго, опьяняет и вызывает привыкание, как будто я вдыхаю саму сущность этого человека.
Я зависима. Настолько безнадежно пристрастилась, что могу стать заядлой курильщицей, выкуривающей по две пачки в день. При любой возможности, в любом укромном уголке, наши руки исследуют тела друг друга, срывают одежду, рвут кожу.
И все равно этого недостаточно.
Я кусаю нижнюю губу, когда его руки присоединяются к голове под моей футболкой, яркая ткань служит капюшоном, защищая нас от ревущего ветра. Здесь он скрыт от всего мира.
Никто не знает, что он здесь. Никто, кроме меня.
Я рискнула заглянуть в вырез своей растянутой футболки, глядя мимо своего кружевного фиолетового бюстгальтера на его лицо. С сигаретой на губах он осторожно нажимает на кнопку зажигалки. Я чувствую тепло пламени на коже, наблюдая, как дым поднимается ко мне.
Мои глаза слезятся, когда он отстраняется, зажимая сигарету между двумя пальцами. Лениво затягиваясь, он остается невозмутимым, как будто то, что только что произошло, было плодом моего воображения. Дым вырывается из его рта, поднимается вверх, вверх и уходит в ночь.
— Ты не ответила мне, заучка. Хочешь влюбиться?
Слезы застилают мне глаза, когда воспоминания накрывают меня, горько-сладкая боль поражает физическую боль. Окли под кайфом и неуверенно стоит на ногах, так что удар не слишком сильный. Но мой нос определенно сломан. Горячая кровь течет по моим губам, металлическая и горькая, стекая в рот, а голова кружится.
Дрожь пробегает по моей спине, щекоча кожу под рубашкой, и я сжимаю зубы, сгибая пальцы вокруг левого большого пальца. Я сильно кусаю внутреннюю сторону щеки, и во рту появляется привкус меди, сдерживая крик, который грозит вырваться из горла.
Ты не можешь умереть здесь.
Ты должна вернуться к Джуду.
Ты должна вернуться к своей семье.
Не разрушай жизнь людей, которых любишь, позволяя этому ублюдку убить тебя. Не будь слабой…
Я притворяюсь, что кашляю, звук получается хриплым и влажным, и вырываю большой палец из веревки. Хруст от вывиха вызывает тошноту, а по руке проходит удар молнии.
Слезы текут по моим щекам, смешиваясь с кровью, капающей из носа, но я едва их замечаю. Я сосредоточена только на жгучей волне боли, каждом ее ударе, похожем на извращенную молитву.
В прошлом году, когда я сломала руку, мне казалось, что это конец света. Сейчас это кажется спасением.
Веревка ослабевает, ее волокна царапают разорванную кожу, когда я кручусь. Я заставляю себя оставаться спокойной и собранной, освобождая сломанную руку. Боль невыносимая, но я терплю, сосредоточившись на дыхании.
Вдох, выдох. Равномерно.
Окли беспорядочно ходит по помещению, бормоча угрозы себе под нос, не замечая моей вновь обретенной свободы. Его движения резкие, глаза стеклянные, героин, текущий по его венам, притупляет его чувства. Я никогда не была так благодарна наркотикам, как сейчас, глядя на то, как он разваливается на глазах.
— Ты разрушила мою жизнь… разрушила все! — кричит он, голос его дрожит от ярости. Он хватается за волосы, и его лицо краснеет от той же ярости, которая охватила меня в ночь, когда разбился мой мир.
— Заткнись, к чертовой матери, — вырывается у меня.
Окли замирает, резко поворачивая голову в мою сторону. Его глаза горят от недоверия, затем превращаются в ненависть.
— Что ты сказала, гребаная шлюха?
— Заткнись. К. Чертовой. Матери.
Он бросается на меня с гортанным рыком, руки хватают меня за горло. Я резко взмахиваю ногой и попадаю ему в колено. Удар жестокий, сильный, точный, и он спотыкается.
Окли вопит от боли, удар застает его врасплох, и я успеваю сползти со стула. Мои руки в крови и дрожат, но они достаточно твердые, чтобы схватить холодную металлическую раму, к которой он привязал меня.
Она тяжелая, прочная и гудит, обещая возмездие.
Я не даю ему времени прийти в себя. Я поднимаю металлический стул, все мышцы протестуют, но его вес в моих руках кажется надеждой – холодной, жестокой и неумолимой.
Это надежда, которая не спасает, а дает возможность бороться.
Первый удар пришелся ему в плечо – жестокое столкновение металла с плотью. Удар отразился эхом по всему складу, и отвратительный хруст разорвал удушающую тишину. Его крик пронзил воздух – резкий, неровный, как звук разбивающейся вещи, которую никогда не собирались чинить.
Но я не остановилась.
Я не могу остановиться.
Я бью снова, на этот раз сильнее, стул ударяется о его ребра. Я чувствую, как треск эхом разносится в моих костях, глубокая, гортанная вибрация, которая сотрясает меня до самой души. Его тело судорожно дергается под ударами, звук его хриплого дыхания рвет застоявшийся холодный воздух вокруг нас. Металл скользит в моих руках, мокрый от пота и крови, жестокое свидетельство насилия, изливающегося из меня.
Я ударяю его за девушку, которая доверяла ему, за ее невинность, разорванную на куски ложью, которую он облекал в нежность.
Стул снова опускается, и лицо Окли искажается в уродливой маске агонии, кожа на лбу разрывается под силой моей ярости. Кровь брызгает вверх темными мокрыми струйками, окрашивая мое лицо теплым липким цветом. Его рот открыт, он задыхается, но слова не выходят – только гортанные крики, едва человеческие.
Я ударяю за невинность, которую он украл, за хрупкие, нежные части меня, которые он разбил, только чтобы посмотреть, как они рушатся.
