ничего, кроме хрипов.
— Ты подпишешь! — шипит он, давя сильнее, затем окидывает меня взглядом, от которого душа леденеет, губы его растягиваются в мерзкую ухмылку, — что ты с собой сделала? — тянет он голосом, что звучит так же, как в тот вечер, — не осталось ничего… Помнишь тот вечер? — ладонь, сжимавшая горло, двинулась вниз, и вместе с тем дала мне доступ к спасительному кислороду.
Едва всплыл в памяти тот вечер, во мне словно взорвался вулкан. Я начала вырываться, брыкаться, вцепилась в его лицо и диранула ногтями, что есть мочи. Толик взвыл раненым зверем и на мгновение отпрянул, дав мне всего пару секунд, чтобы соскочить с кровати и из последних сил заорать «помогите». Только я не смогла, сдалась и не произнесла ни звука. Что я скажу? Как объясню? Кем меня посчитают? А если мама придет и скажет, что так уже было, что я все выдумала, то как я буду выглядеть в глазах отца, которого непременно вызовут, врачей и медсестер?
— Боишься? — выплевывает Толик, уловив мое смятение.
— Я расскажу… — бормочу едва слышно, сама не веря своим же словам.
— Ты просто маленькая дрянь! — хохочет Толик, обходя кровать стороной, — вертела передо мной своей задницей, а потом пыталась выставить насильником? Только твоя мать тебе не поверила, и другие не поверят!
— Не подходи! — предупреждаю, отступая к окну.
— Или что? — насмехается Толик, — закричишь? — по мере его приближения, я понимаю, что он совершенно неадекватен. Его выдает сумасшедший, пустой взгляд с поволокой.
Он загнал меня в ловушку. Дальше — только в окно, и клянусь, я готова прыгнуть не раздумывая. Не успеваю среагировать, когда он делает резкий рывок и наваливается на меня всем своим весом, оттесняя к стене, о которую намеренно с силой прикладывает головой. Глухой, ощутимый удар лишает ориентации — кажется, что в голове взорвалась петарда, перед глазами все плывет, в ушах шумит. Но я не чувствую вес Толика. Сползаю по стене и трясу головой, пытаясь разогнать накатившее ощущение белого шума.
В палату сбегается куча народа. Ко мне подскакивает незнакомая медсестра и что-то спрашивает, а я ее хоть и слышу, но из-за шипения, похожего на помехи в старом телевизоре, звучащего где-то глубоко в ушах, никак не могу понять. Вижу, как передо мной на колени опускается Марк, заглядывает в лицо и тоже что-то произносит, и тут последняя нитка, что держала мои нервы, обрывается.
Просыпаюсь на больничной койке и не сразу понимаю где нахожусь. Это не моя палата — кровать всего одна, комната немного меньше, но при этом выглядит более современно. Мне требуется пара минут, чтобы вспомнить то ли сон, то ли реальные события, но к моему ужасу, все действительно случилось. К одной моей руке подключена очередная капельница, на другую под сетку наложен толстый слой ваты — вероятно компресс.
— Перестань на меня орать! Я же подумать не могла, что она говорит правду! — доносится из-за двери голос мамы.
Ох, неужели она пришла защищать своего муженька?
— Где твоя голова, Таня? — звучит папин голос, и, пожалуй, таким рассерженным я его не припомню никогда, — как ты могла повестись на этого своего… — голос папы обрывается, видимо, потому что в его лексиконе нет подходящих слов.
Так значит, папа теперь в курсе?
— Я думала, это просто подростковая ревность…
— Ты, очевидно, вообще не думала! Мало того, что притащила в дом к дочери чужого мужика, так еще когда Вера тебе рассказала о произошедшем, обвинила ее во вранье! Что с тобой произошло, Таня? Я не узнаю свою жену!
— Бывшую!
— Ты отвернулась от своей дочери! Ты ее променяла на…на… Я даже сказать не могу на кого! — сокрушался папа, — ты рехнулась что ли?
Да, разгром невероятный. И это папа еще про квартиру не знает!
— И еще хотела на него квартиру переписать! Которую я дочери на все свои деньги взял! Я же родительский дом продал ради Веры! А ты что хотела сделать? Лишить ее жилья? Еще и за моей спиной! Знала ведь, что я не допущу, и тебя вместе с этим Толей быстро спущу с небес на землю! Мать называется!
— А ты тоже хорош! — переходит в наступление мама, — дочь до сорока трех килограмм дошла, таблеток наглоталась, а ты и не видел!
— Ты на меня разговор не переводи! Или еще раз напомнить почему наша дочь со мной жить стала и дошла до сорока трех килограмм?
Они оба вдруг резко замолкают, и почти сразу же в палату заходит Марк, тихо прикрывая дверь, из-за которой вновь начинают доносится голоса родителей, хотя и немного тише прежнего.
— Ты проснулась, — констатирует он. Подходит, садится на край кровати и берет мою ладонь в свою руку, — как ты себя чувствуешь? Давай помогу, — Марк подходит и слегка приподнимает мои подушки, чтобы я могла принять полулежащее положение.
— Как морковка, пропущенная через терку, — признаюсь я.
Начинаю чувствовать, как ноет рука под компрессом, как пульсирует голова, и как сводит желудок в тошнотворных позывах.
— Они там… — киваю в сторону двери, не договаривая.
— Они немного спорят, — предельно корректно отвечает Марк.
— Прямо в коридоре?
— Нет, там комната, относящаяся к палате, — поясняет Марк.
— Меня тошнит, — тяну я, морщась от резких позывов.
— Это из-за сотрясения, — отвечает Марк, протягивает руку и касается моего лба, а я неожиданно с трудом ощущаю его прикосновение.
Тянусь той рукой, что с компрессом, к голове и обнаруживаю плотную повязку.
— Эта сволочь приложила тебя к стене и разбила голову, — поясняет Марк, — а иголка проколола вену и образовалась сильная гематома. Выглядеть будет плохо, но она не опасна — добавляет он, кивая на мою руку с компрессом.
При упоминании о Толике тошнотворные позывы усиливаются, а голова особенно сильно отдается болью в затылке.
— Не переживай, он тебя больше беспокоить не будет.
— Что это значит? — спрашиваю настороженно.
— Его задержали, и сейчас он, наверное, уже сидит в СИЗО. Вера, — произносит Марк тихо, — расскажи мне что случилось.
Я натягиваюсь, как струна при одной лишь мысли, что придется объяснять. А что подумает обо мне Марк? Что я намеренно соблазняла отчима? Так ведь сам Толик высказался.
— Вера, — зовет Марк, но я старательно избегаю смотреть на него, — Вера, послушай. Я лишь хочу знать, как действовать дальше. Доверься мне, я клянусь, что поверю любому твоему слову. Тебе нечего бояться.
Марк говорит так вкрадчиво, так убедительно, что в голову закрадываются мысли: «А может быть рассказать? Попытаться еще раз?». Перевожу взгляд в его сторону, а он сидит и молчаливо смотрит, и ждет от меня хоть
