что по возвращении знатный человек требует предать смерти тех, кто в его отсутствие был неверен: «…врагов же моих тех, которые не хотели, чтобы я царствовал над ними, приведите сюда и избейте предо мною». Эта сторона христианства – полная противоположность прощению, и она должна быть таковой, чтобы христианская религия могла исполнить свое основное предназначение. Прежде чем сможет появиться группа ревностных приверженцев, необходимо осознать ужасные последствия выхода из нее.
Другое требование заключается в мотивировании поведения тех, кто входит в группу. Борьба за собственную жизнь мотивирует намного сильнее, чем за место в автобусе. Участие в окончательной космической битве добра против зла мотивирует сильнее, чем борьба за собственную жизнь. Евангелия, призывая к должному поведению, не останавливаются ни перед чем – как это может делать только система религиозных верований. По мнению Пейджелс, ессеи и христиане были известны своей склонностью представлять собственные конфликты как борьбу между Богом и сатаной. Влияние этого верования на поведение ярко иллюстрирует правдивая история Иустина, молодого человека, который примерно в 140 году прибыл из Малой Азии в Рим, чтобы утолить свой страстный интерес к философии. В один из дней он с друзьями пришел в амфитеатр смотреть зрелищные гладиаторские бои. Дальше историю продолжает Пейджелс:
Иустин был поражен, увидев посреди этого жестокого развлечения группу преступников, выведенных на растерзание диким зверям. Безмятежная смелость, с которой они встречали свою бесчеловечную казнь, поразила его, особенно когда он узнал, что это были неграмотные христиане, которых римский сенатор Тацит назвал «родом людей, ненавидимых за их мерзости», и чей учитель, Христос, сам «был предан смертной казни прокуратором Понтием Пилатом» примерно век тому назад. Иустин был потрясен до глубины души: он видел группу необразованных людей, на деле достигших того, что Платон и Зенон считали величайшим делом философа – невозмутимого принятия смерти. И вся бравада гладиаторов могла стать всего лишь пародией на этот подвиг. Иустин осознал, что узрел нечто, совершенно превосходившее природу, некое чудо, будто бы этих людей питал великий, но неведомый источник силы.
Иустин был бы еще более удивлен, узнай он, что эти христиане смотрели на себя не как на философов, а как на участников космической битвы, как на воителей Божьих, идущих против сатаны. Как позже узнал Иустин, их поразительная непоколебимость проистекала из уверенности в том, что их собственные муки и смерть поистине приближали победу Бога над силами зла, воплощенными и в римских магистратах, которые вынесли им приговор, и в свидетелях, таких, каким был в то мгновение сам Иустин (Pagels 1995, 115).
Лицезрение смерти христиан, принимаемой с таким самообладанием, подвигло искреннего юношу стать христианином и в прямом смысле слова устремиться к смерти мученика. Да, пример Иустина – это крайность, но в целом можно без особых сомнений сказать, что гонения часто облегчают вербовку новых членов секты, обеспечивая ей своего рода честную рекламу (напр., квакерство; Ingle 1994). То, что верующие сохраняют свои убеждения в сколь угодно жестоких гонениях, доказывает, что в своей религии они обретают нечто более драгоценное. А значит, есть смысл присоединиться к преследуемой секте, а потом всеми силами стремиться окончить гонения – и получить все выгоды без затрат. В любом случае такая чрезвычайная мотивация не всегда оборачивается прощением. Сатана и те, кто с ним в союзе, не прощаются. Христиане, разорванные на части дикими зверьми, не простили своих врагов – они, скорее, выступили против них с несокрушимой храбростью, которая в их беспомощном положении обрела форму хладнокровного принятия смерти. В более выгодном положении, когда христиане представляли себя воинами в решающей битве между Богом и сатаной, этот же оценочный подход выражался в постоянном осуждении врагов на вечные муки. Для такой ситуации в христианстве не находится никакого прощения.
Если адаптивная религия не служит уже определенной этнической группе, эта религия явно должна привлекать новых членов. Христианская Церковь, как и большинство сект, была задумана так, чтобы приносить благо тем, кого унизило и оскорбило общество, любящее мирские блага. Ее настойчивый эгалитаризм, ее приверженность альтруистической любви – все это влекло и богачей, таких как Иустин, воодушевленных этими ценностями независимо от своего статуса. Именно в этом контексте христианство показывает одну из своих «прощающих» сторон. В Церковь мог войти любой – неважно, сколь беден, презираем или даже жалок он был. Тот факт, что изгои, те же проститутки или инородцы (с точки зрения иудаизма), у всех на глазах принимались в число последователей Иисуса, ярко иллюстрирует эту грань христианства.
Хотя почти любой грех, совершенный в прошлом, мог быть прощен, было бы абсурдным предполагать, будто неофитам, ставшим частью Церкви, позволялось следовать старым привычкам. Одним из удивительных аспектов христианства было преображение после крещения. Вот снова рассказ Пейджелс об Иустине:
Находясь в поисках иных «мужей, которые суть други Христовы», Иустин попросил принять его в число избранных для участия в обряде крещения. О своем крещении он сам нам не рассказывает, но другие источники предполагают следующее: выдержав пост и помолившись, чтобы подготовиться, Иустин ожидал – возможно, в ночь перед Пасхой – ритуала, который изгонит демонические силы, пребывающие внутри него, и изменит его к новой божественной жизни. Сначала священник потребовал от Иустина признаться, готов ли тот «отречься от сатаны, и всех дел его, и ангелов его». Иустин, по обряду, трижды провозгласил: «Отрекаюсь». Затем Иустин вошел нагим в реку, окунувшись, дабы ознаменовать смерть своей старой личности и смыть грехи. Как только божественное имя было произнесено и священник, совершающий службу, призвал дух снизойти на юношу, Иустин вышел заново родившимся, чтобы облечься на берегу в новые белые одежды и принять молоко и мед – еду детей, пригодную новорожденному.
Иустин говорил: в крещении он обрел то, чего напрасно искал в философии: «А омовение это называется просвещением, потому что просвещаются умом те, которые познают это». Позже он объяснил другим потенциальным новообращенным: «Так как мы не знаем первого своего рождения и по необходимости родились из влажного семени через взаимное совокупление родителей и выросли в худых нравах и дурном образе жизни», мы крестимся, «чтобы не оставаться нам чадами необходимости и неведения, но чадами свободы и знания». Его ритуальное перерождение и обретение новых родителей – Бога и Святого Духа – позволило Иустину отказаться не только от своей кровной
