В первый день Васятка едва не обалдел от беспрерывной очереди больных в коридоре, указаний Усинского, который вел амбулаторный прием, телефонных звонков, множества услышанных историй. Историями была насыщена вся атмосфера бригады. Их рассказывал каждый — от недавно вернувшегося после боевого похода старшины до матроса топливного склада или кислородной станции, никогда не выходившего в море дальше конца угольного пирса, у которого хорошо ловилась красноперка.
Стоило задать неосторожный вопрос: «Что нового в море?», и в трех случаях из четырех следовал красочный рассказ, как на их лодку сбрасывали глубинные бомбы катера и сторожевики противника, как тонул, перевернувшись вверх обросшим ракушками днищем, вражеский транспорт, какой смелый и хитрый у них командир. Часто излагаемые события, мягко говоря, были не совсем точными, но их можно было понять, этих невинных хвастунов и украшальщиков, ведь это была их жизнь, полная опасностей и каждодневного риска. Многие их товарищи уже навсегда остались лежать на дне моря и без романтизации этой жизни было бы, наверное, намного труднее снова уходить в поход.
В первую ночь Вася, несмотря на усталость, никак не мог уснуть. Он ворочался, накрывшись одеялом с головой, но сон не шел. В ушах звучали услышанные сегодня рассказы. Они были как музыка, эти известные здесь каждому хрестоматийные повествования о торпедировании новейшего немецкого линкора «Тирпиц» подводной лодкой К-21 Лунина, о героическом бое в надводном положении с кораблями врага подводной лодки К-3 Гаджиева, о прорыве в бухты Лиинахамари и Петсамо М-172 Фисановича…
Он будет настоящим обалдуем, если, проходя практику на бригаде, не совершит ни одного боевого похода на подводной лодке. Ведь может быть больше никогда в жизни не представится такая возможность. Отец считал его хвастуном и нередко называл то «похвальбушкой», а то и просто «брехло». Что же здесь плохого, если он любит во всем быть первым? Он был единственным на курсе, кто приехал издалека и был принят без экзаменов. Он стал единственным снайпером и уничтожил семьдесят восемь гитлеровцев. Теперь он смог бы стать первым курсантом, кому довелось участвовать в боевом походе на подводной лодке. «Вот было бы что рассказать ребятам», — подумал Вася, окончательно сбрасывая с головы одеяло и поворачиваясь на спину. Но, видно, он не единственный мечтает о походе на лодке, потому что капитан Усинский при первом же разговоре категорически запретил проситься в море.
— Услышу, строго накажу и напишу в характеристике «недисциплинированный», — предупредил он, зная, какое большое значение в Академии имеет выдаваемая после практики боевая характеристика. — Чего улыбаешься? — грозно нахмурился он. — Я не шучу.
И все же желание Васи выйти в море было столь велико, что уже на пятый день практики, когда в санчасти появился невысокий кавторанг со звездой Героя Советского Союза, он не вытерпел, спросил сидевшего на скамье старшину:
— Кто это, браток?
— Не знаешь? — удивился старшина. — Ну ты даешь! Это же знаменитый на всю страну Иван Александрович Колышкин.
«Так это сам Колышкин!» — подумал Вася, вспомнив, что не раз слышал эту фамилию. Внешне Колышкин точно соответствовал его представлениям о настоящем подводнике: медлительная, чуть косолапая походка, твердые складки в углах волевого рта, взгляд суровый, неулыбчивый.
Когда Колышкин вышел из кабинета флагманского врача, Вася уже ждал его. Он успел сбросить свой мятый, подпоясанный бинтом халат, весь в пятнах йода, и стоял сейчас в парадной суконке с тремя серебряными уголками на рукаве и орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу».
— Разрешите обратиться, товарищ капитан второго ранга!
Колышкин остановился, выслушал довольно сбивчивую и чересчур эмоциональную Васину просьбу.
— Не понял все-таки, зачем тебе идти в поход? И какая на корабле от тебя польза?
— Я любую работу буду делать, — взмолился Вася, опасаясь, что Колышкин уйдет и рухнет его единственный шанс. — Не только медицинскую. Могу плотничать, готовить умею. Что прикажете. Не пожалеете, товарищ капитан второго ранга.
Колышкин вспомнил, как много лет назад, будучи курсантом на практике, так же просился в поход на подводной лодке. Правда, тогда не было войны.
— За что награды получил? — спросил он.
— За Сталинград.
— Кем воевал?
— Снайпером.
— Так, — сказал Колышкин. Лицо его оставалось непроницаемым. — Обещать ничего не могу, но, если место фельдшера освободится, буду иметь в виду.
К работе в санитарной части Васятка привык быстро. Эта суета с раннего утра до позднего вечера даже нравилась ему. Как-то незаметно он сделался всем нужен. То и дело слышалось: «Вася, посмотри», «Вася, дай от головной боли», «Доктор, завяжи ногу», «Курсант Петров, зайдите ко мне». Последние слова принадлежали капитану Усинскому. Флагманский врач — ветеран бригады. Служит здесь с первых дней войны. С командирами лодок он в приятельских отношениях. И они иногда заходят к нему в кабинет поболтать. Тогда оттуда слышатся громкие голоса, хохот.
Капитану Усинскому нравился белобрысый парнишка с непослушными прямыми волосами, с такой охотой берущийся за любое дело. С его приходом в санчасти начало делаться многое, до чего раньше просто не доходили руки. Матросов, заболевших панарициями, абсцессами, флегмонами всегда отправляли в поликлинику, хотя в медпункте была своя перевязочная. Теперь эти несложные операции делал Петров. Недавно он наблюдал, как курсант великолепно вскрыл глубокую флегмону стопы. Хороший парень. Каждую ночь Петрова будят, но он, кажется, даже рад этому. Когда этот курсант в санчасти, он, флагманский врач, чувствует себя спокойно. Прислали бы ему такого после окончания Академии.
Каждый вечер в клубе бригады показывали кино. В зал набивалось человек двести. Вася научился быстро отличать экипажи, недавно вернувшиеся из боевых походов. Они сидели почти всегда вместе, во главе со своим командиром. Лица у них были одутловатыми, бледными и вели они себя беспокойнее других: чересчур громко смеялись, разговаривали. Но проходило несколько дней, они успевали выспаться, отдохнуть и отличить их от других матросов становилось невозможно.
В клубе Васятка смог, наконец, увидеть известных командиров лодок: невысокого изящного Фисановича, черноволосого усача Гаджиева, худощавого стройного Старикова.
В субботу и воскресенье устраивались танцы. Васятка был на них только раз. На скамьях сидели несколько девушек-матросок из хозяйственных служб береговой базы, да три-четыре невесть откуда взявшиеся женщины. Для сохранения тайны своего возраста они старались сесть подальше от электрических лампочек. Вот и вся прекрасная половина рода человеческого на две сотни молодых танцоров в синих форменках и воротничках.
Немногочисленные девушки капризничали, сами выбирали себе партнеров, а остальным отказывали, ничего не объясняя, надменно проходя мимо к выбранным ими счастливчикам. Матросы либо стояли вдоль выкрашенной голубой масляной краской стены, либо танцевали друг с другом.
— Вот вредное племя, — ругались они. — В Иваново бы их. Сразу бы по-другому запели.
Васятка дважды получил отказ, обиделся и в десять часов ушел в санчасть. Он едва успел снять ботинки, как появился рассыльный по дивизиону.
— Комдив приказали немедленно бежать на Щ-504 к капитану-лейтенанту Макарееву, — выпалил он, тяжело дыша. — У них фельдшер консервами объелся. Идти в море некому.
«Очень кстати объелся», — подумал Вася, торопливо зашнуровывая ботинки и от волнения не попадая шнурками в дырочки. Он сразу вспомнил этого молодого, рано растолстевшего обжору старшего лейтенанта Пикалова, успевавшего за время дежурства несколько раз дополнительно подкрепиться принесенными с собой продуктами.
Собрался Васятка за две минуты. Учебник хирургии, с которым последний год он никогда не расставался, опасная бритва, подарок Аньки, умывальные принадлежности и чистая тельняшка. Все завернул в вафельное полотенце, написал второпях записку флагврачу: «Товарищ капитан! Ушел в море. Не серчайте. Петров».
