у него оставалось все меньше и меньше. Сейчас Овсянников щедро протягивал руку помощи.
— Что делать надо? — спросил Евдоким, положив за ухо так и не прикуренную самокрутку.
— Дел много. — Овсянников перестал есть, положил руки на стол. — Постоянно следить за глубиной фарватера, каждый день зажигать и гасить бакены, когда надо, переставлять их с места на место. Главная задача — обеспечить судоходство, следить, чтобы пароход не сел на мель. За это можно в тюрьму пойти.
— Меня пугать не надо, — произнес Евдоким. — Я пуганый.
— Я не пугаю, я подчеркиваю, насколько это ответственно. — Овсянников отодвинулся от стола. — Глубину на перекатах надо начинать мерить сегодня. Там, где мелко, воткнешь тычку. На конец пучок сухой травы привяжешь. Чтобы видно было — пароходу с баржей соваться сюда нельзя. Наименьшая глубина — полторы сажени. Начнет вода падать — будешь переставлять тычки. Фарватер — главное русло, значит, должен быть обозначен точно. Через несколько дней придет обстановочный катер, привезут тебе бакены, лампы и керосин. Тогда объяснят все еще подробнее.
— Тут вроде и объяснять нечего. — Евдоким даже удивился, что работа бакенщика оказалась настолько простой. На то, чтобы освоить ее, много времени не потребуется.
— Ты мужик смекалистый. Я о тебе с Зиновьевым говорил. Чья это лодка лежит? — неожиданно спросил Овсянников и кивнул на иллюминатор.
— Моя, — ответил Евдоким, почувствовав, как упало сердце.
— У тебя ведь одна была?
— А, вторая-то? — прикинулся непонимающим Евдоким и в душе его снова проснулось гадкое, давящее чувство неуверенности в себе. — Знакомый из Лугового поохотиться приехал. — И Канунников понял, что этим ответом отрезал себе всякое отступление.
Но Овсянников не стал задавать больше вопросов. Вскоре катер, тарахтя, отвалил от берега. Овсянников еще раз сказал Евдокиму, чтобы он как можно быстрее измерил глубину на перекатах и установил тычки. Пароходы должны пойти не сегодня — завтра.
Проводив катер, Евдоким сел на борт лодки, достал из-за уха цигарку. Неторопливо высек из кресала огонь, прикурил. И уставился на Чалыш, словно только сейчас увидел эту реку. Она дышала неукротимой силой и была неостановима, как день и ночь, как смена времен года. Как новая жизнь, что брала разбег по обе ее стороны.
Из кустов показались Гошка с Федором. Увидев их, Евдоким сначала даже оторопел. За размышлениями он совсем забыл о своих гостях.
— Чего этот, в дождевике, так долго прощался? — спросил Гошка, неуверенными шагами приближаясь к лодке.
— Судоходство на реке открывают, — ответил Евдоким и выпустил такое облако дыма, что Гошка закашлялся. — Меня на работу бакенщиком берут.
— Хотят пшеничку в колхозы по реке завезти, — сказал Федор. — По дорогам-то сейчас не пролезть. Ну, а ты, что? — обратился он к Евдокиму.
— Согласился, — ответил Канунников, снова затягиваясь самосадом.
Федор высоко поднял брови, смерил Канунникова долгим пристальным взглядом и произнес, словно размышляя вслух:
— Обстановку на реке в один день не поставишь. Пароходы по ней пойдут не раньше середины июня.
— Обещают пустить не сегодня — завтра, — перебил его Евдоким.
— Торопятся, — покачал головой Гошка и осторожно добавил: — Про нас ничего не спрашивал?
— Откуда им знать, что вы здесь?
— А лодка? — Гошка в упор посмотрел на Евдокима.
— Сказал, что знакомый из Лугового охотиться приехал.
Евдоким выбросил недокуренную цигарку и пошел к дому. Федор с Гошкой двинулись за ним. Собака снова зарычала на них, но Евдоким голосом успокоил ее и она отошла в сторону, пропуская гостей.
В доме было тепло, из чугунка, стоявшего на плите, остро пахло кислыми щами. Наталья успела приготовить обед, пока Евдоким был на катере. Гошка повел носом и сел к столу. Федор сел рядом. Наталья поставила на стол чашку с солеными ельцами, хлеб, налила гостям щей.
— А ты чего не садишься? — спросил Гошка Евдокима.
— Провожу вас, пообедаю с Натальей, — сказал он и отошел к печке.
На комельке рядом с чугунком лежала тонко нащипанная лучина. Кивнув на нее, Евдоким заметил, обращаясь к Наталье:
— Больше лучиной коптить избу не будем. Не сегодня — завтра привезут керосин, станем жить, как нормальные люди, с лампой.
— Овсянников приезжал? — спросила Наталья и Евдоким увидел, как в ее глазах мелькнули радостные огоньки.
Ей хотелось спросить об этом сразу, едва Евдоким вошел в избу, но удержали непрошеные гости. Наталья решила, что их незачем посвящать в семейные дела. Теперь по ответу Евдокима поняла, что его приняли бакенщиком. Это в корне меняло их положение. Раз есть работа, значит будет кому и заступиться. От этой мысли она повеселела и, подойдя к Евдокиму, прижалась к нему плечом.
Пообедав, гости засобирались в дорогу. Евдоким вышел с ними на берег. Они молча пожали ему руку и, лишь когда выплыли на середину реки, стали о чем-то оживленно говорить между собой.
8
Наталье очень не понравилось, что Гошка с дружком скрылись, когда к дому подходил катер, а теперь так поспешно уехали. Ее поразило, как изменился Гнедых всего за каких-то два года. Постарел, обрюзг, кожа на лице посерела, покрылась мелкими морщинами. Наверное, стал много пить, подумала она. Даже сюда приехал с бутылкой.
Пил Гнедых и раньше. Но после перепоя всегда парился в бане, выгонял похмелье. Был он аккуратен, умел следить за собой. Девки говорили, что после бани он даже мазал лицо сметаной. За это они посмеивались над ним. Но Гошка не обижался. Он переводил такие разговоры в шутку и смеялся не меньше других. Веселый, всегда подтянутый парень нравился оленихинским девчатам. И вот теперь с ним случилась такая перемена. От прежнего лоска не осталось и следа. Нехорошими делами, видать, стал заниматься Гошка, подумала Наталья. Поэтому так убежденно сказала Евдокиму, что ночью на дороге стрелял в него Гнедых.
— Откуда ты знаешь? — подняв изломанную бровь, насторожился Евдоким.
— Не заметил разве, ни разу тебе в глаза не посмотрел, — сказала Наталья.
Евдоким не ответил. За событиями последних дней эта история стала уже забываться. Да и что могут сказать глаза человека? Иногда убийца имеет взгляд невинного младенца. И наоборот.
У человека с самым что ни на есть угрюмым, недружелюбным взглядом может оказаться чистая, добрая душа.
Утром Канунников решил измерить глубину Чалыша на самых опасных перекатах. Вырубил длинный шест, очистил его от коры, через каждую сажень сделал зарубки. Шест оказался тяжелым, но Евдоким и выбирал такой, который бы не относило течением. Положив его в лодку, он взялся за весла. Мутная весенняя вода торопливо катилась к Оби. От нее веяло холодом и Евдоким налег на весла.
Первый промер предстояло сделать на косе, где он летом
