Читаем без скачивания Корректировщики - Светлана Прокопчик

— …Напоминаю, что высшими ступенями режима реального времени обладали такие известные нам по курсу истории реал-тайм корректировщики, как Иисус Христос, Моисей, Один, Зевс и некоторые другие персонажи…

И Вещий Олег, думала Оля.

Когда чуть ли не круглосуточное сидение у телевизора стало невыносимым, Оля позвонила Валерии. Встретились в Старом Центре, погуляли. Валерия была угрюмой и молчаливой. У американского посольства шел концерт, артисты фиглярствовали и высмеивали тех, кто осмеливался серьезно говорить о катастрофе. Валерия сказала:

— Пойдем отсюда. Пока я не захотела поубивать тут половину.

— Так конец света будет или нет?

Валерия посмотрела на нее мрачно, а голос ее был равнодушным:

— Будет, конечно. Если сейчас Оскомышин не договорится со Стрельцовым — непременно будет. А Оскомышин с ним не договорится, потому что Стрельцов за участие потребовал независимость Ольговой Земли.

— И… что ты думаешь?

Валерия пожала плечами:

— Да прав он. Земля тысячелетиями сосала свои соки, доигралась до катастрофы. Теперь сосет из Венеры и ее же обвиняет в том, что Венера не желает нести ответственность за ошибки землян. Оскомышину нужно соглашаться на все условия Стрельцова. — Помолчала. — Нет, шансы у нас есть. В конце концов, у Союза самый многочисленный контингент “постовщиков”. Опять же, в Селенграде есть как минимум один “рут” — твой знакомый Роберт. У него “вышка”. Но тут в чем сложность — он неинициированный, неизвестно, как себя поведет. Вполне вероятно, что Оскомышин договорится с Индией, чтобы нам помогли двое ихних “рутов”. Американцы своих не дают, уже точно.

Оля качала головой:

— Кошмар… Лер, ну ладно, Венера. А ведь американцы — они же здесь живут! Если планета развалится, они же тоже погибнут! И почему они не хотят спасать?!

— Вот потому Стрельцов и требует независимости. Потому что земляне до последнего будут политику делать. Потому что земляне уже в такое дерьмо превратились, что спасать их не стоит.

Возвращалась Оля разбитая и расстроенная. И прямо около подъезда наткнулась на выходившего Илью.

— Илья! — обрадовалась Оля. — Слушай, а мне твой отец сказал, что ты уехал!

— Вернулся два дня назад.

— А я только вчера звонила, мне твой отец сказал…

— У него вчера было плохое настроение, — перебил ее Илья.

Оля остыла. Кажется, Илья вовсе не рад ее видеть.

— Слушай, мне с тобой надо поговорить, — набравшись смелости, сказала она, не представляя, что делать, если он скажет “Говори сейчас” или спросит, о чем.

Но он не спросил и не сказал. Кивнул:

— Мне в одно место надо съездить, потом — пожалуйста. Я тебе позвоню.

Два часа Оля сидела как на иголках, вздрагивая от малейшего звука на лестничной площадке. И каждый раз после того, как приезжал лифт, она с замиранием сердца ждала телефонного звонка. А Илья позвонил, когда Оля уже махнула рукой.

Дома он был один. Провел ее в свою комнату, сам уселся за стол, спиной к ней, и занялся своими делами. Оля сразу поняла: настроен серьезно, никаких шуток не будет. Так неинтересно. В его мрачности она отчего-то усматривала упрек для себя.

— Что ты делаешь?

— Отбираю диски, которые возьму на Венеру. — Встал, выволок из-под стола целую коробку. Вытряхнул ее содержимое на диван перед Олей. — Посмотри, если что понравится, я тебе перепишу.

Оля разгребла сверкающее голограммами великолепие. Маленькие, с половину ладони, диски в радужных пленках — их тут было не меньше тысячи!

— Откуда у тебя столько? Даже “родные” есть, я про них только в сети читала…

— Собирал несколько лет. Все корректировщики неравнодушны к музыке. А “родных” я напокупал, пока в Евросоюзе был. — Перехватил Олин удивленный взгляд, пояснил: — Решил мир посмотреть, пока я на Земле.

Внутри отчаянно заныла, затосковала какая-то струнка. Оля загнала поглубже мысли о том, что скорей всего, это их последняя встреча. Бодро сказала:

— Я смотрю, у нас с тобой вкусы совпадают. По крайней мере, если судить по знакомым мне названиям.

Здесь был ранний “Парфенон”, полное собрание “ShowSnow”… Включая селенградский концерт. Сейчас Оля понимала, что это не предел совершенства, но на тот концерт они ходили вместе. С удивлением нашла и запись красноярского концерта Джованни Бертоло.

— Это раритет, — пояснил Илья. — Их было отштамповано всего пять тысяч экземпляров, какой-то меценат оплатил пиратский тираж. Я случайно купил.

— А я была на том концерте, — с улыбкой сказала Оля.

— Ты говорила.

Потом Илья сделал ей выборочное прослушивание незнакомого. Оле нравилось решительно все. Он поставил запись, и ничего подобного Оле слышать не доводилось. На модные “хохочущие” ритмы был положен хриплый ехидный голос, а уж слова там были такие, что Оля давилась от смеха.

— Это кавер-версия одного модного сто лет назад певца, Владимира Асмолова. Вокал оставили, а инструментовку переписали заново. Писк нынешнего сезона. Тебе записать?

— Да нет, — подумав, сказала Оля. — Если это модно, я сама могу купить, чего тебе время тратить? Давай чего-нибудь другое, чего в Московье не найдешь.

Илья взял пульт, но диск менять не стал. Перепрыгнул через два или три трека, и сел обратно. Спиной к Оле. Она хотела уточнить, что это с ним, но тут расслышала слова… и спрашивать ей расхотелось.

Я знаю, расстаемся мы напрасно.

Я знаю, что любовь еще жива.

Мне ясно все, мне лишь одно неясно —

Как отыскать мне нужные слова?

Как объяснить, что все мои ошибки,

Все глупости и выходки мои,

Все это — ожидание улыбки,

Неловкое признание в любви.

Оля заворошилась еще в середине первого куплета, думая, что только грустных песен про любовь ей сейчас для полного счастья и не хватает. А потом ее накрыло понимание, и стало совсем плохо. Потому что Оля совершенно искренне могла бы произнести все до единого слова этой песни от своего имени.

Илья обо всем догадался. Обо всем, что она скрывала. И выбрал такую вот тактичную форму полунамека на то, что ее чувства останутся неразделенными. Фактически, он предлагал расстаться, чтоб она не травила себе душу понапрасну.

Илья остановил песню после слов “Неловкое признание в любви”, сразу поставил другой диск, западный, и еще некоторое время сидел молча, давая Оле время оклематься. Что ж, надо отдать ему должное, он достаточно деликатен. По крайней мере, он вообще не смотрел в ее сторону — понимал, что вряд ли Оле будет приятно, если он увидит выражение ее лица.

Можно было уходить, но Оля подумала, что это будет невежливо. Он поступил мягко, и ее долг теперь — показать, что она с достоинством приняла этот удар и не будет ни обвинять его, ни изматывать слезами и мольбами.

— Как тебе понравилось в Евросоюзе?

Илья красноречиво скривился:

— Почти из гостиниц не выходил. Не могу на это смотреть. Ну, ты наверняка телевизор смотрела, да? Там все то же самое, только выключить нельзя.

И замолчал. Оля любовалась его движениями, думая, что за два года он сильно возмужал. Когда они познакомились, он не мог похвастаться ни такими широкими плечами, ни такой уверенностью сильного мужчины.

— Ты левша, что ли? — спросила она, заметив, как ловко он орудует левой рукой.

— Нет, — довольно резко отозвался Илья.

Оля принялась доказывать очевидную, на ее взгляд, вещь. Разгорелся какой-то глупый спор, как всегда, из-за пустяка. Ну спрашивается, какая кому разница, кто прирожденный правша, а кто — переученный левша? Но Оля упрямо стояла на своем, а Илья, как обычно, не собирался ей уступать. В конце концов разозлился:

— Между прочим, родителей дома нет.

— И что?

— Я могу с тобой сделать все, что захочу.

— А я кричать буду.

— Ничего. Я музыку погромче сделаю. У меня такие динамики, что взрыва слышно не будет, не то, что криков. Хочешь убедиться?

Он обернулся и смотрел на нее исподлобья, не улыбаясь. И взгляд у него был темным, тяжелым. Однако Оля не обратила внимания. У нее даже не екнуло нигде. И сердце быстрей не забилось.

— Ой, я так испугалась, прямо пол дрожит, так трясусь!

— Хочешь, чтобы попугали?

— Да нет, зачем же, — быстро сказала Оля, желая прекратить этот странный разговор.

Илья опять отвернулся и погрузился в свои дела. Оля чувствовала себя лишней. Надо уходить, только перед этим не мешает выполнить одно обещание.

— Тебя Иосыч просил позвонить, — сказала она. — До третьего августа.

— Зачем?

— Они разобрались, что там было с Цыганковым.

— Поздно.

— Но почему?!

— Меня это уже не волнует, потому что завтра я улетаю на Венеру.

Оля потеряла дар речи. Вот тут внутри все оборвалось и замерзло. Она сидела, глядя ему в спину широко раскрытыми глазами, и не могла собраться с мыслями. Как же так, ведь Иосыч сказал — пятнадцатого… А выходит, сегодня — последний день. Вот, значит, зачем он на самом-то деле поставил ту песню: да, он все понял, но расставание неизбежно.