Городской рынок оказался почти пуст, и таборных цыганок Дина увидела сразу же: пестрой оборванной стайкой они сидели посреди площади. Некоторые бродили по рядам, время от времени вяло приставая то к продавцам, то к покупателям, но людям было не до них, и цыганки, не настаивая, медленным шагом возвращались к своим. Одна только Копченка, чья желтая новая, еще не изодранная кофта виднелась издалека, лихо врала что-то немолодому господину с кожаным портфелем и взволнованным лицом. Но, несмотря на увлеченность своим делом, она первой умудрилась заметить ворвавшуюся на рыночную площадь Дину.
– Э, Динка, что такое?!. – Она бросила руку обеспокоенного господина с портфелем. – Иди, иди, брильянтовый, с богом, как я сказала, так у тебя все и будет, ступай… Что случилось, пхэнори, что ты как прижаренная мчишься?!
– Чаялэ, ради бога… – задыхаясь, едва выговорила Дина. – Там раненые… Много… Рук не хватает… Мы с Меришкой разрываемся, и гаджушки тоже… У вас все равно навара сегодня нет, помогите, прошу…
Некоторое время цыганки, сгрудившись в кучу, озадаченно смотрели на нее. Затем Ульяна насмешливо взмахнула рукой:
– Ты что, милая, ошалела?! Заняться нечем будто бы… Гаджэ небось наших детей не накормят, а я там убиваться стану да на всякую страсть смотреть! Сама мучайся, коли в радость, а нам…
Внезапно она прервалась на полуслове. Потому что Копченка, молча отделившись от кучки цыганок, решительно, ни на кого не обращая внимания, зашагала в сторону госпиталя. Потом, на ходу поправляя сползающий с волос платок, пошла с площади старая Настя, за которой, переглядываясь и пожимая плечами, тронулась стайка ее невесток. Оставшиеся посмотрели друг на друга, вздохнули… и поплелись следом.
В госпитале царил такой ералаш, что толпа босых гадалок, которые ввалились с центрального входа и немедленно рассыпались по этажам, никого не удивила. Незамужних девчонок отправили в сестринскую, разбирать и отстирывать бинты; взрослые цыганки под руководством Мери принимали внизу раненых, освободившиеся русские сестры побежали наверх, помогать при операциях. Госпиталь закипел, зазвенел от громких голосов, в коридор повысовывались заинтересованные лица больных, и Мери с Диной улыбнулись друг дружке, когда неожиданно из дальней палаты, где готовились к эвакуации выздоравливающие и легкораненые, раздался звонкий голос Юльки:
Покатились мои кольца – не собрать, не собрать,Убежал мужик с другою – не догнать, не догнать!
– Вот разбойница, где только нахватывается… – проворчала Мери. – Ну, пусть поет, им полегче станет… Да вон ей уже и хлопают! Дина, слышишь?
– Лучше бы делом занималась… – буркнула подруга, хватая из шкафа целую стопку сложенного перевязочного материала и устремляясь с ним по коридору. – Мери, возьми там ящик с инструментом, его нужно немедля подготовить, Георгию Николаевичу уже через полчаса надо делать… Георгий Николаевич! Что опять случилось?! Осторожно, это же стираное!!!
– Прошу прощения, сестра! – Появившийся из-за двери и чуть не сбивший Дину с ног доктор возмущенно пыхтел. – Очень кстати пришлись эти ваши… родственницы, благодарю вас! Хотя и грязи нанесли, конечно… ну да что уж теперь, лишь бы поскорей… Мало мороки, так еще там, изволите видеть, господин полковник отказывается от операции!
– Что значит – «отказывается»? – нахмурилась Дина. – Что-то серьезное? Контузия? Он не в себе?
– Да нет, вполне в здравом уме! Рана поверхностная, но сильно воспаленная, наложение швов может быть весьма болезненно… Впрочем, подите, побеседуйте с ним сами, вам это как-то лучше удается… а у меня на уговоры нет времени, нет! У меня в солдатском – толпа нерезаных! Ступайте, Дина, ступайте, не ждите! Можете сами, кстати, и сделать, ничего сложного, вы с этим прекрасно справитесь, а господину полковнику будет, несомненно, приятней…
Конец фразы Георгия Николаевича потонул в конце гулкого коридора: доктор стремительно уносился в солдатское отделение. Пожав плечами, Дина повернулась в сторону некрашеной двери, откуда слышалось уговаривающее бормотание сестры и басистые увещевания рыжего плечистого казака, стоящего на пороге палаты:
– Ваше благородие, вам же ж не только я, а вот и сестрица объясняет, что надо бы наркозу! Без наркозу ведь одну скотину режут, а у вас вон какая борозда надулась! Уж давайте по-хорошему, так оно и быстрее будет…
Его решительно перебивал сердитый голос полковника с чуть заметным кавказским акцентом:
– Гулько, не смей приказывать старшему по чину, совсем распустился! Пошел вон! А вам, сестра, повторяю: не стоит тратить эфир на всякие пустяки! Зашивайте так, истерики не закачу, я боевой офицер, а не институтка! Там в обозе прибыли мои солдаты, есть тяжелые раны, поспешите с наркозом туда и… извольте выполнять приказ! Моя задача – погрузить до завтра всех, кого возможно, а вы теряете время!
Бинты вдруг посыпались из рук Дины на затоптанный пол. Беззвучно охнув, она поднесла руки к горлу, и Мери увидела, как трясутся пальцы подруги, как на глазах становится мертвенно-серым ее лицо.
– Ме-риш-ка… – тающим, чужим голосом едва выговорила она. – Мери… как же… Ты слышишь?.. Это же… – и, не договорив, опрометью бросилась в палату.
Рыжий казак, заметив Дину, едва успел шагнуть в сторону.
– Вот, Диночка Яковлевна, сами полюбуйтесь, что за… – начала было сердитым тоном немолодая сестра, стоящая у койки, но, взглянув в лицо ворвавшейся в палату Дины, умолкла на полуслове. Мери вбежала следом. Она увидела сидящего на койке, раздетого до пояса человека, мощная фигура которого сплошь была покрыта зажившими и свежими рубцами. Левое плечо полковника все оказалось в сгустках засохшей крови. Кровь еще сочилась, медленно, словно нехотя, из широкой сабельной раны. Грязное смуглое горбоносое лицо было изуродовано свежим шрамом наискось, но даже он не мог скрыть молодости раненого. Из-под сросшихся бровей упрямо смотрели черные блестящие глаза.
Дина качнулась, схватившись за дверной косяк.
– Зурико… – беззвучно выговорили ее побелевшие губы. – Зурико…
Полковник приподнялся с койки. Лицо его стало сперва недоверчивым, потом растерянным.
– Дина? Ты?! – И чуть слышно, хрипло, совсем по-детски: – Ва-ах…
Дина кинулась к раненому с коротким нутряным криком и, упав на пол перед койкой, намертво прильнула к его коленям.
– Дина…
– Зурико… Зурико… Ты… ты…
– Дина… девочка моя… – Зураб Дадешкелиани вдруг резко, всем корпусом повернулся к двери, где стоял рыжий казак. Кровь толчками пошла из раненого плеча, но полковник не заметил этого.
– Гулько, не смей меня будить, пристрелю! – глухо, с угрозой пообещал он. – Ты, сукин сын, всегда будишь, когда…
